Дорога висельников
Шрифт:
Подбодренный этими мыслями, Ивелин посетил и остальных монахов (на сей раз озаботившись охраной) и, не обращая внимания на их нытье о том, что Рождество пришлось провести в узилище, продолжил допрос. Про Перегрина никто ничего не знал (или они так утверждали), кроме того, что он здесь был. И хотя тут Отто-Карл вынужден был прибегнуть к помощи охранников, монахи упорно стояли на своем. Насчет же прочего они были довольно разговорчивы, но извлечь что-либо путное из их болтовни можно было с огромным трудом. Уверяли, что всякие маги и колдуны действительно приходили, и селились в этих краях, и жили в лесах и горах, но после снятия заклятия поразбежались, а с тех пор, как был
После этого Отто-Карл решил уйти – в погребе и впрямь было сыро и вдобавок воняло. Так что он оставил монахов там, где они находились, – ведь отец Джеремия не открыл ему сведений, ради которых их следовало отпустить, – и прошел на поварню. Обычно он обедал у себя, но сейчас хотелось согреться у большой печи. Кулинарным шедевром Хэла, поданным ему, оказалась овсяная каша – главным и, пожалуй, единственным достоинством которой было то, что она почти обжигала. Отто-Карл съел это варево, не поморщившись. В том же Эрденоне, когда запаздывало денежное содержание от матери, он, бывало, неделями питался пустой кашей. И хотя Отто-Карл никогда по-настоящему не голодал, умение переносить невзгоды он считал одним из своих достоинств. Да.
Отобедав, он вернулся к себе, продолжая размышлять. Необходимость найти Перегрина представлялась очевидной.
За этими насущными заботами и размышлениями он ни разу не вспомнил об Аглавре. А вот она о нем не забыла.
Когда Отто-Карл, растянувшийся на постели, увидел в дверях силуэт в монашеской рясе, он, проклиная небрежность охраны, схватился за стилет. Единственный из братии, кто имел право ходить по монастырю, был брат Панкрас, а этот монах ростом был несколько выше, а в плечах шире.
Но прежде, чем Отто-Карл успел пустить оружие в ход, капюшон рясы упал, и Ивелин увидел бледное лицо и темные кудри барышни Тионвиль.
– Что за странные шутки, сударыня? – с досадой спросил он.
– Вы имеете в виду, что эта одежда не подобает моему полу? Но та, в которой я сюда прибыла, подобает еще меньше. Я нашла эту рясу там, где меня поместили. К счастью, она была чистой, и, коротая время в затворничестве, я по возможности перешила ее.
«Ну и продолжала бы коротать дальше», – едва не сказал Отто-Карл, но это было бы слишком грубо. Не стоило уподобляться Клаттербаку.
К тому же…
– Вам к лицу, – заметил он, не покривив душой. В этом сочетании грубой рясы и явной женственности было нечто привлекательное.
– Это не тот комплимент, который мечтает услышать женщина, – парировала она, и Отто-Карл с опозданием понял, что его фраза прозвучала двусмысленно. Аглавра продолжала: – Увы, монашеская одежда – единственная защита, на которую женщина может полагаться, когда она оказывается в окружении множества воинственных мужчин, а человек, призванный ей помогать, уехал.
Ивелин мог бы возразить, что, как правило, в этой ситуации ряса женщин не спасает. Мужчин, впрочем, тоже. Вместо этого он задал вопрос:
– Но если ваше
Она села на табурет у стола. Черт побери, проклятая ряса сбивает с толку, иначе он сам предложил бы ей сесть.
– Выказывать трусость не к лицу дворянке. А вот почему адмирал поручает опасное задание женщине, пользуясь тем, что она ему обязана, – это другой вопрос.
Ивелин приподнялся и сел. Пожалуй, она сделала очень тонкое замечание. Убальдин обладает собственными слабостями, на которых можно сыграть, – в этом он никогда не сомневался. Но какими – он может узнать от Аглавры. Ради этого, вероятно, она и пришла сюда.
– Вы храбрее, чем я предполагал.
– Увы! – она печально улыбнулась. – В этом жестоком мире иначе нельзя. Но как бы ни была женщина отважна, она всегда остается слабой женщиной, которой нужен защитник.
Вот, значит, какова ее цена. И, глядя на нее, Отто-Карл вдруг понял, что защита, о которой говорит Аглавра, имеет вовсе не метафизическое значение. Что бы там она ни сотворила с рясой, складки одежды подчеркивали прелести ее фигуры и непременно подводили к мысли – есть под рясой что-либо еще? Он предположил, что хотя бы сорочка есть – ее нежная кожа должна была страдать от соприкосновения с грубой шерстью. А что кожа нежна, он убедился, когда при знакомстве брал ее руку для поцелуя.
Ивелин не особенно увлекался женщинами. Для этого, считал Отто-Карл, он слишком хорошо их знал. И гордился тем, что вступал с ними в отношения только тогда, когда это приносило ему практическую выгоду. В Эрденоне это бывало довольно редко. Приезжая в Тримейн, он, напротив, заводил как можно больше связей с женщинами самого разного толка – горожанками, которым льстило внимание дворянина, шлюхами – тем было все равно кто, лишь бы платил, скучающими дамами, посещавшими его мать, – и старался, чтоб об этом стало известно. На случай, если у кого-то в ушах еще застряли слухи о Дидиме-старшем. И верно, никто не упрекнул бы его в противоестественном пороке… но стоило ли оно таких трудов?
Однако сейчас можно было потрудиться и ради собственного удовольствия. Тем более что принцип практической пользы все равно не будет нарушен.
Как бы читая его мысли, она положила ногу на ногу. Щегольские сапожки, бывшие на ней по приезде, Аглавра сменила на легкие башмачки. Уж эти она никак не могла переделать из монашеской обуви. Должно быть, привезла их в багаже. Интересно, что она еще там привезла?
– Значит, защитник? И я, по-вашему, гожусь на эту роль?
– Я не встречала никого, кто годился бы на нее больше.
Он и сам был сейчас в этом уверен.
– Но я многого потребую… за свою защиту.
Она провела языком по губам.
– Как вы могли заметить, меня не так-то легко напугать.
И в этом он был уверен тоже. Но, прах побери! Овладеть женщиной, одетой в монашескую рясу, на постели, принадлежавшей настоятелю монастыря… в этом есть нечто настолько извращенное, что Дидим-старший просто жалок со своими пошлыми развлечениями. И сознание этого возбуждало, пожалуй, больше всего.
Мейнер являл во многом противоположность Айдену. Прежде всего, как и предупреждали, он не был беглым каторжником. А был он прежде солдатом, потом сержантом. Родом он был откуда-то из Тримейнского округа, с юных лет служил императору, а покинув армию после ранения, поступил охранником на одну из шахт в Открытых Землях. Здесь таких привечали. Но вскоре крупно не поладил со своим работодателем (он не уточнял, кто это был, но не составило труда узнать, что Палази Траудет) и подался в леса – не без помощи Ингоза с Пандольфом.