Дорога дней
Шрифт:
Я не знал, что отвечать.
— Конечно, обязательно, — обещал я.
А он, словно не удовлетворившись моими обещаниями, все повторял: «Выгоню… в школу…»
Я взволнованно стал прощаться, но он взял меня за руку и сказал изменившимся голосом:
— Рач…
— Ну?
— У меня к тебе просьба. Выполнишь?
— Вай, товарищ Сурен!
— Знаю, знаю, что выполнишь, — прошептал он, — да и нетрудно это, только самому мне неудобно.
Он протянул руку к стакану и взял розы.
— Знакомый парень дал, тепличные. Отнеси эти розы Мариам-баджи, скажи, что Сурен прислал.
Я никогда
— Кому отдать? — переспросил я.
— Кому хочешь: или Мариам-баджи, или…
Он не назвал имени Каринэ, и поэтому я догадался: он хочет, чтоб эти розы я отдал именно ей.
— Будет сделано, — сказал я, осторожно взял розы и, не знаю почему, почувствовал себя бесконечно счастливым: мне казалось, что я принимаю участие в каком-то таинственном, непонятном, но хорошем и добром деле.
Мариам-баджи чуть не задушила меня в объятиях. Она целовала меня, всматривалась мне в лицо и снова целовала. Я подошел к Каринэ и протянул ей цветы.
— Что это? — удивилась она.
— Розы, — ответил я, улыбаясь, и почему-то добавил громким голосом: — Товарищ Сурен прислал, сказал — обязательно отдай Каринэ.
Я никак не ожидал, что мои слова произведут такое впечатление. Каринэ смутилась, зарделась и выбежала из комнаты, и Мариам-баджи, как-то странно улыбаясь, взяла у меня цветы, поставила их в воду и, угостив пахлавой, снова поцеловала меня и шепнула:
— Скажи ему, Каринэ говорит: «Большое спасибо».
К вечеру я уже обошел всех знакомых. Мне подарили столько фруктов, конфет и печенья, что, казалось, их хватит на целый год.
Самые вкусные сладости, самые вкусные печенья потеряли для меня всю прелесть, дневные впечатления потускнели, и в памяти сохранились, как сладкий сон, только те две белые розы и шепот Мариам-баджи: «Скажи ему, Каринэ говорит: «Большое спасибо»…»
Взаимные поздравления уже закончились, все разошлись по своим домам, и мы, собравшись вокруг железной печки, коротали свой первый вечер в счастливом новом году. Вдруг к нам постучались.
— Кто это? — удивился отец.
— Разрешите? — послышалось за дверью.
— Войдите, — недоуменно произнес отец.
А мать подошла к двери.
Дверь отворилась, и на пороге показался… товарищ Папаян.
Что и говорить, мы его не ждали. Он и сам это прекрасно знал и потому поздоровался так, словно просил извинения.
Мать захлопотала. У нас никогда не бывало таких гостей, если не считать товарища Шахнабатян и того доктора, который приходил смотреть меня после «прыжка с парашютом».
Гостю предложили сесть. Прежде чем сесть, он поискал глазами, куда бы положить шляпу. Наконец повесил ее на гвоздь. Затем по очереди поздравил всех с Новым годом, пожав каждому руку. Сел, отодвинул от себя стакан с вином, который отец неуверенно поставил перед ним.
— Простите, я не пью спиртного, лучше чаю.
Было заметно, что ему как-то неловко, он то и дело снимал очки, протирал их и снова надевал. От этого его глаза то необыкновенно увеличивались, то вдруг уменьшались.
— Товарищ Данелян, — наконец обратился Папаян к отцу, — перед каникулами Рач несколько дней не ходил в школу.
—
— Почему же?
— Увидели, что ничего путного из него не получится, и взяли из школы. — Отец понизил голос. — Да и как вам сказать… Я вот уже месяц хвораю, жить не на что…
Товарищ Папаян просидел у нас больше часу. Чтобы не обидеть мать, он выпил три стакана чаю с тыквенным вареньем и постепенно, почувствовав себя свободнее, разговорился о «ребенке», то есть обо мне.
И странно, он не разделял мнения, что я лишен способностей, напротив.
— Знаете, — говорил он, — мне кажется, что ваш сын очень живой, умный, понятливый и тонко чувствующий ребенок… Вот что я вам скажу: если необходимо, пусть работает. Но по вечерам ведь он свободен?.. Свободен, Рач, правда?
— Свободен, — ответил я.
— Пусть завтра же вечером зайдет ко мне, — продолжал учитель, — побеседуем. Согласен, Рачик?
Я растерялся.
— Так я же не знаю, где вы живете!
Он опять улыбнулся:
— Я объясню тебе. Знаешь, где живет товарищ Шахнабатян?
— Знаю.
— Рядом с ее домом. Тоже двухэтажный. Понял?
— Понял.
— Войдешь во двор, поднимешься на второй этаж… Когда сможешь прийти? Хочешь, буду ждать тебя в семь часов?
Я пообещал. Он встал, взял шляпу и попрощался. Никто из нас так и не понял, зачем он приходил.
— Осрамились, — сказала мать после его ухода, — и угостить-то нечем было.
А отец улыбнулся:
— Такого хорошего человека как ни потчуй, все равно мало.
Я СТАНОВЛЮСЬ СКОМОРОХОМ
У этого стола странная форма: он стоит на трех коротких, толстых ножках, черный, но такой блестящий, что можно глядеться в него, как в зеркало. Рассмотреть всю поверхность стола невозможно — он покрыт тяжелой шелковой скатертью. Это рояль, первый рояль, который я увидел в жизни. Рояль — музыкальный инструмент. Камертон товарища Папаяна, скрипка на круглом, покрытом бархатом столе в углу комнаты, свирель Мко и даже свисток — все это музыкальные инструменты. Но рояль — дело другое: рояль, как говорит товарищ Папаян, — «королева всех музыкальных инструментов» (почему-то королева, а не король).
Уже десять дней, как я каждый вечер по два часа провожу у товарища Папаяна. Его дом совсем не похож на наш и на дома наших соседей. Две большие светлые комнаты на втором этаже, белые стены, белые потолки. В одной комнате — блестящие металлические кровати, «шкаф» — это, по-моему, тот же комод, что и у Газара, но только очень красивый, высокий и блестящий. В этой комнате много стульев, горшков с цветами, на подставке — гипсовая голова какого-то старика, над кроватями прибит тяжелый пестрый ковер, на ковре в золоченой раме висит картина, на ней гнутся под ветром деревья с белыми стволами. В этой комнате есть еще зеркало и маленький столик, уставленный множеством флакончиков и разноцветных коробочек с чем-то белым. На окнах — плотные занавески, и когда Егинэ, жена товарища Папаяна, развязывает ленточки, стягивающие их, бахрома занавесей почти касается пола, комнату наполняет странный сумеречный свет, и хочется говорить шепотом. Эту комнату Егинэ называет спальней. И, по-моему, Егинэ самая красивая женщина на свете.