Дорога через ночь
Шрифт:
– Почему ж его тут не оставил? Он бы лучше сумел с пулеметом управиться.
Георгий помолчал немного, всматриваясь в безмолвную и пустую падь, и тихо проговорил:
– Не могу я, Костя, чужими жизнями распоряжаться, жила слаба. А с пулеметом я на финской хорошо познакомился.
Мы смотрели прямо перед собой и видели только скалистый выступ стены справа, падь, уходящую к подножию дальних холмов, да ясное, начинающее излучать жару небо. И вдруг в густой траве, как будто совсем недалеко, что-то сверкнуло, потом еще и еще: солнце
– Один, второй, третий, пятый, седьмой, - шепотом считал Георгий. Восемь... Хорошо бы никого не упустить, чтобы концы отсечь.
Вырастая из густой травы, появлялись головы, плечи, груди полицейских. Ослепленные солнцем, они прикрывали козырьком ладони глаза.
Мощный рокот потряс впадину, ударился об одну стену, о другую, смешался и снова ударился о стены. Эхо его покатилось по длинному естественному коридору, перевалило через стены, ограждавшие его, и понеслось по тихим лесистым холмам, млеющим под летним солнцем.
Полицейские - пожилые, плотные, разморенные подъемом люди - были повергнуты в траву бешеным огнем, хлынувшим на них из обломков самолета.
Тишина, свалившаяся на нас после многократного рокота, давила, казалась предательски опасной, и мы то напряженно вглядывались в траву перед собой, то торопливо озирались по сторонам, ожидая нападения. Полицейские не нападали, но беспокойство наше только увеличилось. Притаились, черти! Хотят выманить нас из-за обломков самолета. Не на простаков напали!
– Лежат они. Все лежат!
– донесся сверху звонкий голос Яши. Парнишка ослушался приказа, не ушел в лес, а спрятался в камнях на самом краю обрыва.
– Ты будь наготове, - сказал я Георгию, - пойду посмотрю, не притворяются ли...
Полицейские не притворялись. Пули крупного калибра, рассчитанные на броню, оставили такие страшные следы, что даже на врага нельзя было смотреть без содрогания.
"Братья-кирпичники" вылезли из своего укрытия обрадованно-возбужденные. Мы поспешно собрали автоматы и карабины полицейских, сняли пулемет с самолетной турели и, набив карманы патронами, приготовились уходить.
Новозеландцы следили за нами недоуменными глазами. Наконец командир самолета, не выдержав, тронул меня за плечо:
– Зачем вам столько оружия?
Он смотрел то на меня, то на Устругова, признав в нем старшего. Тот, выслушав перевод, развел руками.
– Как зачем? Немцы вернутся сюда, чтобы отыскать вас и особенно тех, кто положил тут полицейских. Не можем же мы встретить их голыми руками.
Летчик обеспокоенно посмотрел в глаза Георгия.
– А они вернутся?
– Безусловно, вернутся.
– И когда?
– Этого я не знаю. Думаю, что через три-четыре дня. В ближайших городах немецких полицейских частей нет, а местных сил маловато, и их начальник едва ли решится самостоятельно сунуться в горы. Он доложит о том, что тут случилось, в Льеж, Льеж доложит
– И вы...
– летчик замялся.
– И вы намерены драться с ними?
– Не знаю... Это зависит от того, сколько будет их. Справимся - будем драться, нет - уйдем в горы.
– Вы слишком много рискуете из-за нас, - тоном сожаления заметил командир самолета.
– Сегодня сильно рисковали и опять готовитесь рисковать.
– А мы делаем это не столько из-за вас, сколько из-за себя, возразил Устругов.
– У нас свой счет к ним есть. И очень большой счет.
Летчик наклонил согласно голову, показывая, что догадывался об этом, однако спросил:
– Кто вы?
Георгий озадаченно посмотрел на меня, на Деркача, на "братьев-кирпичников" и, подумав немного, назвал себя, меня, всех нас словом, о котором мы думали, но произнести не решались, да и не имели пока оснований называть себя этим словом:
– Партизаны.
– Партизаны? Здесь, в Арденнах? Рядом с Германией?
Нам и самим было странно слышать, что здесь, в арденнских горах и лесах, действительно рядом с Германией, появились партизаны. И эти партизаны - мы, "братья-кирпичники", еще вчера только беглецы, удравшие из немецкого плена или концлагеря. Георгий бросил на меня смущенный взгляд: "Как, не переборщил?" Встретив одобрительную улыбку, приосанился немного, выпрямившись и откинув плечи. Сеня Аристархов возбужденно толкнул Огольцова:
– А ведь теперь мы в самом деле... вроде как партизаны.
Огольцов кивнул головой назад, где лежали убитые, подтвердил:
– Верно, теперь мы партизаны.
И без того горевшие гордостью глаза Яши Скорого засияли еще ярче, но он не решался высказаться вслух, поэтому лишь шептал:
– Партизаны... партизаны... партизаны...
Только Мармыжкин сомневался.
– Да разве ж партизаны такие? Эти толстые полицейские себя как на блюде поднесли, а тут пулемет. Минута - и все... Мы, можно сказать, почти поневоле в эту катавасию попали. Это, как говорят, без меня меня женили...
– Философия, - бросил свое всеобъемлющее слово Клочков.
Степан Иванович мрачно молчал, пока Деркач не спросил его мнение.
– Партизаны или не партизаны, - глухо проворчал он, - только жизнь спокойная в этих горах с нынешнего дня кончилась. Заставят нас немцы плакать за это кровавыми слезами. Придется нам теперь по лесам этим без остановки бегать...
– Раскаркался!
– сердито и обеспокоенно крикнул Сеня.
– А чего раскаркался, сам не знает.
– Я-то знаю, я-то знаю, - со зловещей ноткой повторил Степан Иванович.
– Это вот ты не знаешь и не понимаешь, что за тебя другие решили. Ты теперь из человека в волка превратишься, сам не ведая и не желая того. Все теперь волками станем!