Дорога через ночь
Шрифт:
– Вы же могли спуститься и прямо на немцев попасть. Или шум тут поднять.
– А они... под нами были?
– спросил я, вспомнив, что мы ходили по чердаку и разговаривали.
– Нет, что вы! Папа отвел им самую крайнюю комнату. Чтоб вы по немецким головам не ходили. И утром мы постарались поскорее спровадить их.
Георгий показал на чердак и спросил:
– Видно, мы не первые здесь.
Аннета многозначительно улыбнулась: зачем спрашивать, когда и так ясно?
– Наши здесь бывали?
Девушка сразу посерьезнела и уставилась своими
– И ваши и наши. Бельгийцы, я хотела сказать. Потому что ваши теперь, - Аннета улыбнулась своей теплой, согревающей и радующей улыбкой, - тоже вроде как наши. И вы сами теперь тоже наши.
Она провела ладонями по своим коленям, словно разглаживала платье, и вздохнула:
– Только объясняться с ними тяжело. Есть, конечно, знают немного французский, понимают, что и как нужно делать. Чаще же попадаются как глухонемые: сами ничего не понимают и тебе ни одного слова сказать не могут.
– Нас-то вы понимаете?
– Чего же вас не понимать?
– несколько удивленно поглядела она на меня.
– Вы оба прилично говорите по-французски. С акцентом, конечно, но вполне прилично.
– А что это за девушка с немцем во дворе стояла?
– спросил неожиданно Георгий.
– Это сестра моя, Мадлен.
– Ваша сестра? Не может быть!
– Почему же не может быть?
– Уж очень не похожа она на вас.
Девушка засмеялась.
– Нам обеим это часто говорят. Это потому, что Мадлен светлая, даже беленькая, а я вся темная.
– Ну, положим, не вся, - вмешался я, - глаза у вас серо-синие.
– А у Мадлен, наоборот, черные. Нам всегда говорят, что глаза нам перепутали. Ей дали мои, а мне ее.
– Вы близнецы?
– Нет, Мадлен на год моложе меня. И на голову выше.
– А сколько же вам?
Аннета подумала немного, точно подсчитывала в уме или соображала, стоит ли выдавать тайну.
– Мне девятнадцать с хвостиком.
– А какой же хвостик?
– шутливо допытывался я, и она так же шутливо провозгласила:
– О, хвостик большой... Теперь уже не хвостик, а хвостище. Целых семь месяцев.
– Нам показалось, что ваша сестра уж очень сильно любезничала с немецким офицером, - некстати заметил Устругов.
Аннета почувствовала осуждение в его тоне, согнала улыбку, став сразу старше и холоднее.
– Любезничать приходится не всегда только с теми, кто нравится.
– Да зачем же любезничать, если перед тобой враг?
– недоумевал Георгий.
– Ведь немец не приказывал стоять перед ним и улыбаться?
Девушка посмотрела на него осуждающе, даже с неприязнью.
– Большие вы, мужчины, видели много, испытали тоже, а рассуждаете, как дети. Папа нарочно Мадлен во двор послал, чтобы офицер не слишком внимательно крышу или вход на чердак рассматривал и вас не смог случайно увидеть, если из окна высунетесь. И Мадлен любезничала с этим паршивым лейтенантом, чтобы его спиной к вашему окну держать и вас от опасности уберечь. А вы еще осуждаете ее.
– Да нет же, дорогая Аннета...
– Я вам не "дорогая Аннета", -
– Да, нет же, Аннета, мы и не думали осуждать ее. Это просто у моего друга вырвалось. Мы знаем, что вы рискуете из-за нас. Благодарны вам за это. И за кров... И за пищу... За все.
Она еще минуты две-три смотрела на нас укоряюще, потом, видимо в знак прощения, снова улыбнулась и похвалила за то, что очистили ее поднос.
– Ты уж не пытайся всех на свою колодку переделывать, - сказал я другу, когда девушка ушла.
– Мы в чужом монастыре, так что уставчик свой спрячь.
Устругов тяжело вздохнул.
– Трудно нам будет тут. И, наверно, не столько с немцами, сколько с бельгийцами. Может быть, в чужом монастыре нам и молиться иначе придется. То есть действовать и вести себя не так, как нам нужно, а как другие захотят.
– Подожди пугаться заранее. Не думаю, что между нами и ими большие расхождения будут. Надо найти общий язык с ними. Не поймем мы их - ничего не сделаем. Вот тогда действительно окажется, что бежали мы сюда, чтобы только шкуры свои спасти.
Георгий пожал плечами и поморщился: зачем-де изрекаешь прописные истины, я их и без тебя знаю. Он помолчал немного, потом повернулся ко мне:
– Жалко, Самарцева с нами нет. Как он нужен был бы именно теперь! Он-то со всеми язык находил и всегда знал, что и как делать надо.
Я только вздохнул:
– Да, Самарцев знал, что и как делать...
– Он умел понимать других. А мы вот, то есть я... я даже себя часто понять не могу. Как же мне других понять правильно?
Вероятно, Георгий собирался снова поносить себя. Чтобы помешать этому, я заговорил о спутниках, которых потеряли мы на Рейне. На всем пути от дома Крейса до Марша мы осторожно выспрашивали наших случайных хозяев и проводников, не слышали ли они о других беглецах, не читали ли немецких сообщений о поимке бежавших заключенных. О беглецах никто не слышал. О поимке сообщалось только раз: государственный преступник по фамилии Брюкнер был пойман при попытке перебраться через Рейн в Голландию, возвращен в концлагерь и казнен через повешение.
Мы поговорили о пропавших товарищах, надеясь, что они тоже добрались до безопасных мест, хотя я опасался худшего.
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
В тот ясный, долгий и по-весеннему теплый день мы не раз подходили к слуховому окну и всматривались в городок. Он лежал по ту сторону речонки, блаженно греясь на солнце. Его улицы, тянувшиеся от голубого плеса к лесистым холмам, оставались пустынными почти весь день, будто жители не хотели даже на время покинуть свои белостенные, с черепичными крышами домики. Утром заспанные торговцы вылезли из каких-то нор, подняли с грохотом и скрежетом железные шторы, скрывавшие убогие витрины лавчонок, и снова уползли куда-то, чтобы появиться опять только вечером и с тем же грохотом и скрежетом опустить на ночь тяжелые веки витрин. Поднимаясь над городом, щедрое солнце выискивало то на одной, то на другой улице неведомые нам сокровища, заставляя их сверкать ослепляя.