Дорога через ночь
Шрифт:
– Вилли?
– переспросил я, удивленный тем, что она не знает кондуктора, и поднял высоко руку над собой, показав его рост.
– Он привез нас сюда в товарном вагоне, высадил на станции и сказал, чтобы шли к этому дому.
– А кто вы такой?
– Русский пленный.
– Бежали, значит, из плена?
– Бежал из плена, попал в концлагерь.
– Бежали, значит, из концлагеря?
– Да, бежал из концлагеря.
Она сделала шаг назад, снова оказавшись по ту сторону порога.
– Заходите в дом, раз вы от Вилли.
Она пропустила меня мимо, открыла дверь в просторную светлую
В комнате меня встретила пожилая женщина с морщинистым измученным лицом. Она осмотрела меня почти враждебным взглядом и повернулась к молодой. Та устало махнула рукой и вздохнула.
– Русский пленный. Вилли привез.
Старуха снова оглядела меня и пробормотала с укоризной:
– Вот ведь бегут же люди. Бегут... Сколько уже тут прошло... Почему же наш-то Луи не убежит? Почему? Ноги у него отсохли, что ли? Ему ведь до дома рукой подать: Германия совсем рядом.
Молодая досадливо поморщилась.
– Я же тебе говорила, мама, что наших пленных они нарочно подальше услали. На восток, поближе к России. А русских - на запад, поближе к нам. Чтоб бежать труднее было.
– Но вот же убегают люди...
– А им разве легко?
В ее голосе было понимание и сочувствие, хотя лицо оставалось по-прежнему холодным и строгим.
– Ты чего у двери топчешься?
– сердито обратилась вдруг ко мне старуха.
– Садись, набегался, наверно. Да не жмись ты, как девчонка. Снимай-ка пальтишко, на диван садись. Убежать хватило смелости, а тут чисто мокрая курица, а не солдат.
– Видите ли, - замялся я, - у меня там... в кустах, товарищ прячется. Можно его позвать?
Старуха только развела руками, сердито фыркнув, а молодая улыбнулась теплее, сразу став привлекательней.
Рост, плечи Устругова вызвали у старухи восхищение. Посадив нас завтракать и советуя есть побольше, она обращалась только к нему, точно меня вовсе не было, умиленно смотрела на него и почему-то вздыхала.
Сразу после завтрака молодая коротко и сухо, как все, что говорила, объявила, что оставаться долго тут нельзя и что лучше поскорее уйти дальше в леса и горы. Однако, когда мы потянулись к своим пальто, она с усмешкой остановила, поманила за собой на кухню и показала на уголок вымытого до белизны стола. Там лежали бритвенные принадлежности, заботливо приготовленные хозяйкой.
– Побрейтесь сначала, - посоветовала она и с легкой, немного насмешливой улыбкой добавила: - С такими лицами не только женщин, но и медведей испугать можно.
Мягкая улыбка озарила красивое, но жестковатое лицо, когда, убирая бритву, она заметила:
– Мужняя... Сколько русских лиц эта бритва побрила!.. Приходят обросшие, страшные, а побреются - видишь: хорошие, добрые лица. Измученные, правда... Но как тут не измучиться?
Пожилая осмотрела нас после бритья, полюбовалась еще Георгием и почему-то укоряюще заметила,
– Мы вот принимаем, кормим, прихорашиваем... А примут ли нашего Луи где? Накормят ли? Дадут себя в порядок привести?
– Ну, что вы, мама!
– поспешно вмешалась молодая.
– Конечно, и Луи нашего примут. Я уверена в этом. Каждая жена, по-моему, должна принимать других так, как хотела бы, чтобы ее мужа принимали. Ведь верно? Всегда нужно поступать с другими так, как хочешь, чтобы с тобой поступали.
– Конечно, верно, - подхватил Устругов.
– Это самое хорошее правило... И верьте, пожалуйста, если ваш муж попадет в русскую семью, он будет, безусловно, хорошо принят и обласкан.
– Да я-то не сомневаюсь в этом, - отозвалась молодая.
– Беда всех нас вместе свела, вроде как бы сроднила. Я это чувствую, и ваши жены - или ваши матери - это тоже чувствуют. У вас, у мужчин, разные дела, разные заботы и разные желания. У женщин забота одна: муж и дети, желание тоже одно: держать их поближе к себе и чтобы они сыты были, чтобы здоровы были...
Она провела нас в тот же лесок, откуда пришли. Туман совсем рассеялся, и редкий лес казался прозрачным. Хор пернатых не стал стройнее, хотя, безусловно, многоголосее и мощнее. Лишенные дирижера, певцы заливались каждый по-своему, в меру своих сил и талантов. Все вместе они создавали ту чудесную музыку леса и весны, которая никогда не надоедает, никогда не утомляет слуха. Проникая в наше сердце, она вызывает то успокоительно-радостное настроение, какое музыке, созданной человеком, вызвать часто не удается.
По лесной дороге, указанной бельгийкой, мы добрались до маленького поселка, стоявшего на развилке дорог. Красностенный и краснокрыший, он вытянулся между двух лесистых холмов, изогнувшись по маленькому быстрому и прозрачному ручью. Поселок был пустынен и тих. Его жители прятались за кирпичными стенами и занавешенными окнами, и нам показалось, что тут никого нет.
И даже когда мы постучали в дверь крайнего домика, где жил брат бельгийки, никто не отозвался. Пришлось стучать еще раз, стучать более настойчиво и громко. Только после этого, громыхнув в сенях чем-то тяжелым и с силой дернув внутрь дверь, перед нами предстал грузный мужчина лет сорока, небритый, с бельмом на правом глазу.
– Ага, еще пара птичек, - объявил он, едва выслушав мое сообщение, что нас прислала сестра, которая просила переправить дальше.
– Издалека летите?
Мы переглянулись, не зная, говорить ему правду или соврать. Георгий пожал плечами: будь что будет.
– Из концлагеря Бельцен.
Одинокий глаз удивленно уперся в мое лицо.
– Где это?
– Недалеко от Мюнстера.
Бельгиец присвистнул даже.
– Далеко улетели. Молодцы... А теперь в наших горах запрятаться поглубже хотите? Что же, прячьтесь, прячьтесь... Раз вырвались из неволи, погуляйте в наших лесах и горах. Тут места хватит... Сильно устали?
– И, не приглашая в свой дом и не уступая прохода, продолжал сыпать: - Горы наши, конечно, не Альпы и не Пиренеи, но спрятаться в них вполне можно. Глубоко и надолго. Тут есть такие деревни, куда только пешком да верхом пробраться можно. Да и то, если дорогу твердо знаешь. Тут можно так спрятаться, что ни один черт не найдет. Отдохнуть хотите?