Дондог
Шрифт:
— А что он сейчас делает? — пропыхтел Маркони. — Спит?
— Нет. Состояние перед угасанием не похоже ни на сон, ни на бдение. Оно весьма смутно и растяжимо, подчас возникает ощущение как бы ожидания. Вот так-то, мой Гюльмюз. Он тоже должен до смерти маяться ожиданием.
— Черт побери! — промямлил Маркони.
Его тело затрещало, слегка изменилось в пропорциях, ощерилось пухом. Через пару секунд перышки исчезли. Он извинился.
— Ничего страшного, — сказал я.
В действительности я отнюдь не ощущал описанных Джесси Лоо симптомов. Я не умирал от скуки. Из-за усталости я не мог сподобиться настолько тонких ощущений. Вот пот, головокружение, это да. И впечатление, что вот-вот что-то произойдет. Или что я завершил или запорол что-то. Это да. Но ничего отчетливого, такого, что можно было бы выразить словами.
Мне скорее казалось, что я вижу сон.
Какая-то таракашка бежала секунды четыре по низу стены и вдруг, без перехода, замерла. Неподвижная, слилась с черным углом, сводившим
— Ты здесь, Смоки? — сказал я.
Она не ответила. Я чуть подрастерял былую уверенность. Спросил, не сердится ли она, что я дал ей имя собаки из своего детства, черной сучки. Упомянул, что речь идет о немецкой овчарке с лоснящейся шерстью, чрезвычайно умной для своего возраста, всегда послушной и доброй к недочеловекам и детям. Других подробностей я о ней не помнил и замолчал. Она по-прежнему ничего не отвечала. Я сделал вывод, что в ее характере было невозмутимо слушать, дожидаясь, пока события не подойдут к своему завершению.
После паузы примерно в час я решил заговорить снова. Мне хотелось, чтобы Смоки уделила мне чуть-чуть внимания. Вместо того чтобы пускаться в воспоминания об этнических чистках времен моего детства или в описания повседневного быта за сторожевыми вышками, я выстроил свою тираду вокруг общественного выбора: пышный эгалитаризм или капитализм, с лагерями или без. Я начал было распаляться, как зачастую со мной случалось, по поводу огромных состояний, когда внезапно чуть подальше в тени, по ту сторону от Смоки, заметил рыпающегося Маркони.
— Не рыпайся! — заорал я.
Смоки подскочила на месте. Я ее успокоил. Приблизился к ней и успокоил.
— Я кричал не на тебя, — сказал я. — Не на тебя сердился. Считай, что ты ничего не слышала.
Воспользовавшись тем, что я отвлекся, Маркони потихоньку выбирался из зоны моей досягаемости. Он не мог сопротивляться своему безмозглому нетерпению, его подмывало почувствовать себя целым и невредимым. Он дрейфовал в сторону балкона. Его спешка была бестолкова. Руки соскальзывали, ноги скрипели. Я засек в сердце тьмы эту боязливо деятельную массу.
Я открыл глаза.
Было так же темно, как и в том, что я только что видел.
Джесси Лоо вернулась в ныне открытую комнатку, отодвинула в сторону свой бубен, постепенно устроилась на краю ванны. В густой темноте лишь с трудом можно было различить свешивающиеся у нее с пояса черепа ласок, крысиные челюсти, колокольчики, разорванную накидку, растрепавшиеся седые волосы.
То, чему предстояло случиться, вызывало у нее отвращение. Ей не удалось удержать Маркони, и она знала, что я встал, что началось преследование, что в движение вновь приведен грязный и нелогичный секач мести. Судьба должна была вот-вот свершиться, судьба подчинялась гнусным силам, на которые она никак не могла повлиять. Джесси Лоо погрузилась в совсем уж вязкую чернь ванной комнаты, чтобы видеть ее, этой судьбы, как можно меньше. Ей не хотелось присутствовать при возможной резне. Голова шаманки поникла на плечо, как у меланхолически настроенной девушки, и она безразлично разглядывала свой огромный магический бубен. Она ждала. Она ждала, пока я закончу с Маркони, чтобы отвести меня на Кукарача-стрит.
Ну а Маркони приближался к двери на лестницу. Обезумев, он плохо координировал свои движения и почти не продвигался вперед. Новая волна пуха и перьев зашипела вокруг него и помогла преодолеть последние пятьдесят сантиметров. У меня было такое впечатление, что он пролетел над самой землей. Он выпрямился и стал на ощупь искать запор. Потянул на себя дверь и устремился наружу. Время от времени прислушивался через плечо, не бросился ли я по его следам.
Я дал ему выйти, потом бросился по его следам.
Сначала мне было трудно сориентироваться на лестнице. Шум бегства Маркони беспорядочно отдавался от стен. Я замер, пытаясь решить, в какую сторону направиться, вверх или вниз. В воздухе клубились запахи отбросов, потревоженные движением охваченного паникой тела. Темнота, как и повсюду, была очень тяжелой, очень влажной, очень жаркой. Я почувствовал на щеках движение воздуха. На седьмом этаже несколько раз хлопнула дверь. Даже спеша со всех ног, Маркони не мог так быстро взобраться на подобную высоту. Или до меня донеслось бы его отчаянное рычание, его схватка с удушьем. Неопределенное эхо шагов прервалось. Маркони тоже замер начеку. Он хотел знать, напал ли я на его след. Его беспокойное молчание исходило с одного из нижних этажей, со второго или третьего. Я бросился бегом в этом направлении. Рысцой преодолел три лестничных марша.
Как только по лестничному пролету разнесся стук моих подошв, Маркони понял, что его застукали, и заметался в яростном отчаянии. Его руки царапали бетон и металл мусоропровода. Он боролся с жестяным лотком. Как уже не раз и не два за предыдущие ночь и день, он надеялся ускользнуть от меня, прибегнув к вертикальному лазу. Я быстро нагнал беглеца. Ему удалось выломать металлическую крышку. Он швырнул ее на ступеньки мне под ноги, надеясь, что я
Потом Маркони присел на корточки. Я поступил так же — от усталости и желая остаться с ним на одном уровне. Он принялся копаться в одном из своих карманов. Поскольку с него катились огромные капли пота, я решил, что он ищет носовой платок, какую-то тряпицу, чтобы утереться. Отнюдь. Невесть откуда он извлек швиттский нож и тут же взмахнул им, норовя всадить мне в ногу. Я почувствовал, как лезвие с трудом рассекает ткань моих брюк и на сантиметр погружается мне в ляжку. Нож бессильно дрожал в моей плоти. Все это не шло ни в какое сравнение с тем, что была способна вытворить в подобном положении Элиана Хочкисс. Маркони выпустил свое оружие. Он со мной облажался. Под впечатлением от предпринятых атакующих действий и всего того, чем был чреват их провал, он замер без движения. Внезапно его словно загипнотизировали или он впал в медитацию. Я его опрокинул и, по логике движения, упал на четвереньки. Нужно было завладеть ножом прежде него. Мои пальцы шарили по усеянному мусором полу. Ничего похожего на нож под руку не попадалось. Сор и комки зловонной грязи — это пожалуйста, какая-то посуда и гнилые грибы — сколько угодно, но никакого оружия. Пока я зондировал отбросы, рядом пыхтел Маркони. Он не произнес ни слова. Внезапно он бросился к отдушине мусоропровода и начал в нее залезать. Я оставался на лестничной площадке, копался среди волокнистых ошметков, раскидывал картонки. Кругом кишели, суетились тараканы. Затея Маркони не слишком-то меня беспокоила. Я был убежден, что он застрянет ляжками в отверстии и тем самым окажется в моей власти. Посему я продолжал перебирать и распутывать. Однако на сей раз Маркони удалось-таки целиком протиснуться внутрь омерзительного прохода. Верное доказательство того, что мы оба изменились в размерах, и он, и я. Я закопошился с удвоенным рвением. Едва наткнувшись рукой на нож, я тут же выпрямился и в свою очередь склонился над трубой. Горловина целиком поглотила Маркони. В ней больше не свистело. Перекрытый где-то ниже телом Маркони ток воздуха прекратился, но зловоние никуда не делось, шибало гниющей мертвечиной и миазмами. Если забыть об этом, я стоял на краю пути ничуть не хуже любого другого, не темнее и не светлее, чем остальные проходы Надпарковой линии. Возможно, чуть темнее. Немного отвратительней. Не знаю. Немного насыщенней в своей отвратительности, быть может. До меня доносились звуки не слишком скрываемых поползновений Маркони. Он протискивался в направлении первого этажа. Толчки и удары его локтей сотрясали канализацию здания сверху донизу. Пусть и скукожившись, он все равно был слишком дородным, чтобы прямиком провалиться в пустоту. Его тело, чтобы продвинуться, терлось, ему приходилось грести вниз в этой толстой кишке, загроможденной липкими наростами, мягкими мерзостями. Вместо того чтобы падать, он вынужден был прокладывать во всем этом путь. Эти операции по выемке и расчистке заметно его замедляли. На мой взгляд, он имел передо мной не больше этажа преимущества.
Не столько по необходимости, сколько для того, чтобы уважить ныряльщицкий фольклор, я набрал в легкие воздуха и задержал дыхание, затем проскользнул в горловину, чтобы достать Маркони. Сначала шло несколько дециметров наклонного цемента. Не обладая гибкостью серебряной рыбки, я все же сумел без потерь преодолеть сочленение между этим достаточно жестким уклоном и вертикальной колонной и головой вперед начал свой спуск. Ко мне липла вся гниль Сити, скапливалась у меня на плечах. Я полз, ни о чем не думая. Передо мной продвигался Маркони. У него больше не было никаких шансов от меня ускользнуть. Не мог он и развернуться, чтобы встретить меня лицом к лицу. Это была легкая погоня. Не знаю, сколько времени она продолжалась. Длительность, несомненно, все еще подчинялась надежной системе мер, но ни Маркони, ни я не имели к ней доступа. Если вдуматься, преодолеть предстояло всего два этажа.