Дондог
Шрифт:
Когда безумец не кричал, я придвигался к Элиане Хочкисс, а когда кричал, придвигался еще ближе. Я прижимался к этой женщине, имя которой отказался ранее удержать.
Иногда я, запинаясь, лепетал какую-то фразу. Бормотал о своих планах мести.
Она заверяла, что этим займется. Не беспокойся, говорила она. Я этим займусь. Помогу тебе пройти с той стороны. Сделаю так, что ты выйдешь, не теряя времени. И прямиком отправишься в Сити. Вот и все.
Мне кажется, что к концу мы улеглись друг на друга. Не знаю, не для того ли, чтобы совокупиться, не ведаю, не составляли ли мы единое целое,
Безумец поносил шипы проволоки. Я его больше не видел, но по-прежнему замечал на стене отбрасываемую им тень. Иногда он напоминал попавшую в паучью сеть огромную пяденицу, явно не способную оттуда высвободиться, но решившую скандалить до самой смерти или до зари.
Больше я ни о чем не помню и не желаю обо всем этом говорить, говорит Дондог.
Последнее, что я уловил, была фраза. Ее голос был надтреснут из-за нежности или усилия. Она бормотала, как все хорошо, что вот-вот наступит конец. Я не знал, верить ли, но мне нравился ее голос.
Ну вот, вот и все с Элианой Хочкисс. И с лагерями.
Вот и все с лагерями.
Часть IV
ТАРКАШИ
15
Смоки
Вокруг Джесси Лоо неистово раскачивались орлиные перья и, чуть ли не горизонтально, высушенные ласочьи головки. Они крепились ремешками к железному венцу шаманки. Джесси Лоо услышала, как они шуршат, отскакивая от стен, и испустила хриплый крик — последний в своем трансе.
Никогда еще она не проливала столько пота во время танца или, может быть, давным-давно, в предыдущих существованиях, на комсомольских балах своей юности или на допросах врагов народа между двух войн. Она еще раз истово встряхнулась. Во все стороны, словно пригоршня зерен, разлетелись капли пота, где-то во тьме невесть на что осели. Она больше не била в свой колдовской бубен. Инструмент был столь же прекрасен, как полная луна, и имел те же пропорции, но не испускал света. Его опоясывали колокольчики, они позвякивали еще секунды три.
Кругом было чудовищно темно, словно на дне шахты. Теснилось куцее пространство. В действительности это была ванная, в которую за туалетными надобностями никто не заглядывал добрых сорок девять с гаком лет.
Когда по трубам и бетону раскатился последний раскат грома, когда перестал сотрясаться раструб душа, когда внезапная тишина стала уже не такой внезапной, когда миниатюрным остроугольным черепам хищных зверушек приелось клацать зубами и челюстями, когда хрип кромешной тьмы растворился в ропоте банальной ночи, когда перестал хлестать и струиться по керамическим плиткам пот, когда она вновь обрела сознание, когда под ногами возникло ощущение, что земля, которая ее носит,
Как раз ту самую дверь, которую ни Маркони, ни я не преуспели, обосновавшись в 4А, отпереть, и открыла без каких-либо усилий изнутри Джесси Лоо. Не иначе у нее был ключ, или же она, в отличие от нас, знала какие-то окольные пути. Разнесся пневматический звук, какой бывает, когда в шлюзовую камеру врывается наружный воздух. В тот миг, когда дверь отворилась, с ее рамы сорвалась, тут же осыпаясь, бахрома омерзительной грязи.
Маркони как раз под всем этим, на пороге, и кемарил. Весь этот пыльный ворох пришелся ему в прореху между рубашкой и кожей, в ответ он захрипел. Тараканов встревожило внезапное появление Джесси Лоо, и, не считая нас с Маркони, они так и прыснули врассыпную, рискуя затоптать друг друга или набить изрядные шишки. Я слышал, как они, не сбавляя скорости, перебрасываются репликами. Им не нравилась Джесси Лоо, и они в голос об этом заявляли.
Старуха нагнулась над Маркони. Схватила за что попало. Под руку попала мочка уха, грязная рубаха, жирное плечо. Маркони взбрыкнул, чтобы высвободиться, и тут же снова впал в свою темную апатию. Она выпустила его. От нее исходил запах берлоги в Черном коридоре. От нее несло затхлостью переезда, пожаром, путешествием по подвесной дороге и на спине у яка, лунным светом, зловонными шаманскими безднами.
— Ну как?.. Разве мы не славно поработали, мой Гюльмюз? — спросила она.
Маркони пошевелил рукой.
— Он выдал на-гора какую-то ерунду, — пробормотал он.
Маркони говорил обо мне. Его одышку усугубляла слишком жаркая тьма. Через каждые два слога он прерывался, чтобы перевести дыхание.
— Ты находишь? — сказала Джесси Лоо.
— Мы что, узнали что-то о Шлюме? Или о Йойше Бальбаяне? Нет. Говоря о Габриэле Бруне, он и вовсе не понимал, о ком идет речь. О его матери, бабушке или о матери кого-то другого. Мы что, узнали что-то о его бабушке?
— Все это не так уж важно, не так важно, — оборвала Джесси Лоо.
В ванной звякнула о какую-то эмалированную поверхность капля: тяжелая слеза сырости или капелька пота.
— Он притворялся, — продолжал Маркони. — Его беспамятство притворно. Нужно было его отметелить. Когда метелишь, получаешь ответы, которые хочешь. Он от начала и до конца притворялся.
— Ну и что, — сказала Джесси Лоо. — Это позволило нам выиграть время. Он, как-никак, рассказывал свои истории, а не гонялся за тобой с ножом. Уже кое-что. Тихо и мирно тратил силы. Приближался к Кукарача-стрит.
— Он нас здорово провел, — упрямствовал Маркони.
— Вовсе нет, мой Гюльмюз. Его память была больна с самого начала, ну а тут она оказалась просто пуста. Но он оставался настороже. Он знал, что его слушают. И поэтому говорил о чем-то другом.
— Это он здорово провернул, заметь-ка, — кивнул Маркони. — Раньше так поступали все. Во время допросов.
— Да. Так поступали все, — подтвердила она.
Они одновременно протяжно вздохнули. Возможно, оба испытывали ностальгию по ночным задержаниям, по помещениям, где разворачивалась борьба с врагами народа, по той поре, когда инквизиторы и допрашиваемые старались как можно дольше говорить о чем-то другом.