Дон Хуан

Руджа Александр

Но организму нужно было сбросить бушующий адреналин.

— Да? Расскажи мне об этом! — взвинченный Бат даже забыл о своей обычной вежливости. Худое лицо блестело от пота, глаза бессмысленно обшаривали горизонт.

— Сарказм?

— Что ж еще!

— Ладно.

— А

ты вовсе не безграмотный мексиканец, парень, — он коротко и остро взглянул на меня. — Во всяком случае, не такой уж безграмотный, каким хочешь иногда казаться. Кстати — придержи коней.

— К черту, все еще возможна погоня.

— Придержи, говорю. Я вижу родник, нужно умыться. Да и лошадки уже языки за спины начинают закидывать.

Это был не совсем родник, скорее маленькая рощица, спрятавшаяся в узком разломе. Зеленая трещина в жухлом желтом теле пустыни. Посреди нее, прямо из яркой топкой лужайки, бил несильный, но чистый источник, превращающийся в ручей чуть ниже.

Бат спрыгнул с козел фургона — так называемой «шхуны прерий», также известной, как «Конестога» — длинной, грузоподъемной, крытой плотной тканью конструкции. Повезло, что она нам досталась, и повезло, что утащили — эта тварь тяжелая, скорость набирает медленно, но и инерцию имеет приличную. Счастье, что солдаты оказались слишком испуганы, чтобы организоваться и продолжать погоню. Видно, тот повар оказался талантливым актером.

Счастье? Ха. Не самое распространенное слово в последнее время. Да и там, откуда я явился, оно, такое впечатление, тоже употреблялось нечасто. Чертовы провалы в памяти. Кем я был раньше? Где я был до того, как очнулся в Сан-Квентине посреди удушливой жары пустыни?

Вопросы звенели стальными колокольчиками в разных уголках моего мозга, распространяя странное темное эхо. Ответа не было. Но я не принадлежал этому месту, это было совершенно очевидно.

Я поглядел искоса на Бата, тот фыркал и плескался в ручье, от брызг на шесть футов вокруг стояла радуга.

— Кем ты был раньше, Батхорн?

Фырканье и радуга поутихли.

— В каком смысле?

— Ну, для меня почти очевидно, что ты не был чудовищем с головой быка, да и водяной гидрой мне тоже тебя представить малость затруднительно. Это оставляет последний вариант — на кого ты учился перед тем, как принять блестящую карьеру коммивояжера? Ведь не секрет, что по популярности с ней может соперничать разве что ремесло трубочиста или городского ассенизатора.

— Трубочисты занятные парни, — пробормотал Бат.

— Серьезно?

— А? Нет-нет… Я учился на актера,

конечно. Университет Лойолы, славный город Балтимор, три долгих года, тянувшихся, словно античные трагедии какого-нибудь Фукидида… Или то был Еврипид?

— Так ты, значит, актер? Ха. Ха.

— Что смешного?

— С чего ты взял, что мне смешно?

— Просто так — выстрел во тьме. Чужая душа потемки.

В этом был какой-то смысл, какие-то тайные символы, они словно плавали передо мной, на секунду выныривали из вязких глубин сознания, на долю секунды повисали в воздухе, показывая белое брюхо, и тут же снова с шумом и плеском уходили в глубину, под присмотр мыслей побольше и поугрюмее, эдаких затаившихся Левиафанов, мерцающих глазами-лампами в кромешной липкой тьме.

Темные души. Перемещение. Наказание.

— Откуда ты, Батхорн?

— Чикаго, я же говорил. Родина известного в этих местах адвоката Эйба Линкольна.

— Родился там?

— А, вот ты о чем. Нет, мы с родителями прибыли в сию обетованную землю из Британии. Слыхал про такую?

— А я-то думал, что мне напоминает твой выговор… Англичанин!

— Ирландец, с вашего позволения… Лет пятнадцать назад кто-то в Парламенте решил, что ирландцев в Империи уже слишком много — плодятся что твои кролики. И, с присущим им гуманизмом, отравили всю направляемую в Ирландию еду.

— Как отравили?

— Ядом, — хладнокровно объяснил Бат. Не было ли в его темных глазах какого-то странного огонька? Нет, должно быть, просто отраженный от поверхности воды солнечный зайчик. — Умер каждый четвертый. Хвала моим родителям — умнейшие были люди, ну вот точно как я — подхватили меня в охапку и сели на первый же пароход Дерри — Лондон и Лондон — Балтимор. Полагаю, тогда-то я так и похудел. На самом-то деле мне повезло — хорошо, что не умер. На пароходе тогда люди мерли словно мухи…

Он скорчил какую-то непонятную гримасу, набрал в ладони воды и с уханьем зарылся в них лицом, словно тема была исчерпана, и не о чем было больше говорить. Может, так оно и обстояло.

Я с удовольствием вдохнул свежий воздух, напоенный влагой и все еще не искрящий извечной пылью, к которой я за минувшие дни уже почти что притерпелся. Огляделся вокруг. А красиво здесь — вот именно в этом конкретном месте. Крошечная рощица, десяток жадно тянущихся к воде деревьев, дюжина кустов, ковер из влажной травы под ногами, переплетенные ветви над головой…