Домзак
Шрифт:
– Да ну тебя! Что ж мне - до скончания века молиться на принцессу? А на леди Тэтчер я не молюсь. Ее взгляд, как бы выразиться поточнее, дисциплинирует, что ли...
– Электризует?
– Возможно.
– А как поживает Герцог?
Диана молча скрылась за стеллажами, опустилась на четвереньки - Байрон добродушно наблюдал за ее поисками - и вытащила что-то из-под тахты. Вернулась с торжествующим видом, держа в вытянутых перед собой руках белую обувную коробку с крупно выведенной детской рукой надписью "Герцог".
– Боже ж ты мой!
– Байрон взял коробку, встряхнул.
– Значит, жив?
– Вырос и стал своенравен.
– Сдвинув клавиатуру, Диана села на краешек стола спиной к компьютеру.
– Каюсь, однако:
– Боже ж ты мой!
– повторил Байрон.
– Сколько тебе тогда лет было? Семь? Восемь?
– Не помню.
– Она улыбнулась, и рысьи ее глаза превратились в красивые коровьи.
Когда-то он подарил ей коробку из-под обуви, предупредив, что внутри щенок неведомой и странной породы. Щенок-невидимка. Совсем крошечное создание, у которого и имени-то еще не было. Он осторожно приподнял крышку, и девочка заглянулаь в коробку. "Какой маленький!" Они вместе придумали ему имя - Герцог. А потом Байрон подробно объяснил маленькой Диане, что другой такой собаки на земле нету и поэтому девочка должна была сама придумать ему цвет, рост, форму ушей - все то, что называется экстерьером. А поскольку пес необычный, предстояло продумать, чем и как его кормить-поить, чтобы он рос здоровым и бодрым, и каким он станет, когда вырастет, и как вести себя в комнате и на прогулках, чтобы ненароком не отдавить ему лапу или, на приведи Господь, оторвать хвост. Приезжая в Шатов, Байрон непременно интересовался судьбой Герцога, и Диана рассказывала ему о причудах и проказах собачки, о ее отвращении к порядку - они держали совет, как приучить пса вытирать лапы о коврик у входной двери и отучить от дурных манер: по ночам, например, он иногда выл напропалую, при этом, однако, никогда не обращал внимания на кошек...
– Сохранила, - сказал Байрон, не поднимая взгляда от коробки.
– А я уж начал было забывать о нем...
Диана тихонько рассмеялась. Взболтала содержимое бутылки, налила в винные бокалы. Выпили. Она закурила тоненькую длинную сигарету.
– Ты расчувствовался, старина Байрон, - без тени усмешки проговорила Диана.
– Господи, как ты старомоден! Я не корю тебя этим - просто констатирую факт. Даришь мне книги, которые сам терпеть не можешь, - того же Паланика или Манна...
– Томаса люблю, - возразил он.
– Особенно "Волшебную гору" и "Фаустуса". Это тебе не Паланик...
– Ну, разумеется, кто бы спорил! Кстати, ты мне привез "Удушье" Паланика, а я уже его "Уцелевшего" в интернете прочитала. Но спорить я и впрямь не хочу. Это отдает какими-то шестидесятыми с их кухонными читками вслух и дебатами - о, разумеется, жаркими!
– Старомодные чувства, как и старомодный стиль в литературе, тревожный искус для новых людей.
– Наверное, я как-то не так выразилась, извини. Я не знаю, как это все назвать... то, что тебе присуще...
– Она глубоко затянулась и выпустила дым щегольскими колечками.
– Благородство, честь, сострадание - да есть ли все это? Есть. Но все эти качества странным образом смешались с другими... с высокомерием, наплевизмом... с цинизмом наконец, хотя я и сама не без греха... Но в тебе это смешалось и сплавилось - одно от другого подчас не отличить...
– Я не одинок.
– В этом - да. Герой Советского Союза, стальной солдат империи, переживший империю и получивший орден от новой России... И переставший быть солдатом отчаявшийся человек, бессильный перед обстоятельствами... Я выпила и несу Бог весть что!
– Просто ты хочешь сказать, что я советско-российский человек, пользующийся свободой для собственного обогащения, но при этом плюющий на деньги...
– Не похоже, чтобы ты плевал на деньги. Даже Иосиф Бродский как-то сказал, что сила, которая способна объединить народы, - вовсе не любовь, как думал Тютчев, но - деньги.
– Оба правы. Слишком много мне пришлось думать о душе, чтобы вот так запросто переключиться на злато... Плюс мои
– Ты вполне тянешь на героя нашего времени, но не смог бы - будь даже у тебя железное здоровье - стать героем нашего нового времени. Вот что я подумала.
Он тяжело поднялся с табурета.
– Извини, устал. А за Герцога - спасибо.
– Скривился.
– Эта любовь может спасти хотя бы один мир - мой.
– Байрон...
В дверь постучали.
Вошла Майя Михайловна - строго одетая во все темное, но, как всегда, ловкая и быстрая в движениях, с прямой спиной и высоко поднятой головой.
– Вот вы где! Накурили... Ложилась бы ты спать, Диана, - впереди два тяжелых дня. А ты, дружочек, мне нужен.
– Байрон!
– окликнула его Диана.
– Lassen Sie die Tьr auf die Galerie offen, bitte.*
К вечеру нога по-настоящему разболелась, и прихрамывающему Байрону было трудновато угнаться за стремительно - на ней были туфли на высоких каблуках - шагавшей матерью, которой словно нипочем были переживания тяжелого дня. Подъем в шесть утра, гимнастика, контрастный душ, макияж - из самых дорогих московских бутиков, легкий завтрак с чашкой какого-то оздоровляющего и тонизирующего напитка, перед работой - получасовой массаж в комнате отдыха. И только после этого - явление Майи народу. Генеральный директор компании "Тавлинские" на своем месте. А ведь ей скоро шестьдесят два, черт возьми. И в таком возрасте она не утратила интереса к мужчинам. Байрон знал, что, выбирая шофера-телохранителя, Майя Михайловна оценивала не только его профессиональные, но и обязательно - мужские достоинства. Эта тема в семье не обсуждалась: госпожа Тавлинская - свободная женщина, умеющая постоять за себя. Никто не мог отказать ей в гибкости ума, проницательности и целеустремленности. Дед доверял ее интуиции и ни разу, по его же словам, не пожалел об этом.
Она вдруг остановилась перед дверью в его комнату, и Байрон чуть не налетел на нее.
– Похоже, у тебя мобильник жужжит.
– И пошла дальше, бросив на ходу: Спустись потом в гостиную. Это не к спеху.
Байрон схватил мобильник. Звонил Аршавир.
– Ты где, Байрон? И как ты там? Я читал сообщение, которое ты сбросил мне на автоответчик. Это серьезно?
– Дед умер, Аршавир. Точнее, его убили...
– Что ты запинаешься? Кто убил? Как это произошло?
– Топором. На сегодняшний день я - еднственный подозреваемый. Сижу в Шатове под подпиской о невыезде.
– Даже так? Круто же они взялись... Ну а на самом деле - что?
– Против меня практически никаких улик. Так, косвенные... Я последний, кто видел деда живым, ну вот они от этого и пляшут... Глупота!
– Так, старина.
– Аршавир выдержал короткую паузу.
– Во-первых, мы можем немедленно прислать курьера со всеми твоими медицинскими документами. Ну требуется срочная госпитализация, возможно, и неотложная операция...
– Аршавир!..
– Не перебивай. Это ж не какие-нибудь липовые бумаги. Я разговаривал с твоими врачами, поэтому транслирую их позицию. Обвинение тебе не предъявлено?
– Нет, конечно.
– Помощь нужна?
– Думаю, пока - нет.
– Завтра же здесь у меня будут лучшие адвокаты, которые готовы выехать к тебе по сигналу тревоги. Ты можешь прислать синопсис всей этой истории "мылом"? Интернет там у вас есть?
– Кажется, есть. Но опыт мне подсказывает, что не сегодня завтра они начнут отрабатывать другие версии. Одну-две. И гораздо более реалистические, чем моя.
– Местные разборки?
– Думаю, да. За последние годы дед тут многим на любимые мозоли наступил. В результате стал самым, пожалуй, богатым шатовским бизнесменом. Торговля, производство водки и пива, строительство, безумно прибыльный крахмало-паточный завод и так далее - все в его руках. Включая местную власть.