Домби и сын

Диккенс Чарльз

И старуха, къ невыразимому огорченію Точильщика, прыгала взадъ и впередъ, какъ вдьма, махая вокругъ головы сжатымъ кулакомъ, неутомимо работая губами и безпрестанно повторяя: чортъ съ нимъ, пусть его идетъ!

— Миссисъ Браунъ, — началъ умоляющимъ голосомъ Точильщикъ, выступая понемногу изъ своего угла, — зачмъ ты обижаешь такъ безжалостно невиннаго парнюгу? Подумай хорошенько, что я теб сдлалъ?

— Не болтай со мной, щенокъ! — говорила м-съ Браунъ, продолжая неистово размахивать кулакомъ. — Пусть его идетъ, пусть его!

— Миссисъ

Браунъ, — продолжалъ измученный Точильщикъ, — я и не думалъ… то есть, тутъ просто сломя голову идешь въ капканъ!.. это вдь уже мое обыкновеніе, миссисъ Браунъ, не заикаться о немъ лишнимъ словомъ, такъ какъ, видишь ли, ему извстна вся подноготная. Ну, да ужъ такъ и быть, я увренъ, миссисъ Браунъ, никто не вынесетъ сору изъ этой избы. Малую толику изволь, я вовсе не прочь. Да, пожалуйста, не вертись такъ, миссисъ Браунъ, перестань, сдлай милость. Неужели вы не хотите замолвить словечка за бднаго парнюгу? — говорилъ Точильщикъ, обращаясь съ отчаяніемъ къ молодой женщин.

— Перестань, матушка; слышишь, что онъ говоритъ? — сказала строгимъ голосомъ Алиса, длая нетерпливое движеніе головой, — пощупай его еще, и если онъ не поддастся, можешь задать ему карачунъ.

Уступая этому нжному ходатайству, м-съ Браунъ смягчилась мало-по-малу и заключила въ свои объятія раскаявшагося Точильщика, который, въ свою очередь, принужденъ былъ обнять и ее! Затмъ онъ занялъ за столомъ свое прежнее мсто подл м-съ Браунъ, которая одной рукой обвила его шею, a другой энергично начала пожимать его колни, давая такимъ образомъ знать, что она готова предать забвенію понесенныя обиды. Точильщикъ не жаловался, не возражалъ, не шевелился, хотя въ чертахъ его лица обрисовывалась невыносимая мука.

— Ну что же, милашка, каковъ теперь твой хозяинъ? — начала м-съ Браунъ, когда они, въ заключеніе мировой, выпили по стаканчику за здоровье друтъ друга.

— Тсс! Пожалуйста, миссисъ Браунъ… ты ужъ этакъ… понимаешь?… надо говорить потише. Ничего, коли хочешь, онъ, я думаю, такъ себ, то есть, здоровъ, слава Богу, покорно благодарю.

— Ты безъ мста Робби? — спросила м-съ Браунъ вкрадчивымъ тономъ.

— Не то чтобы безъ мста, и не то чтобы при мст, — лепеталъ Робъ. — Мн, какъ бы это сказать да не схвастнуть, жалованье мн все еще идетъ, миссисъ Браунъ.

— За что же, Робинъ?

— Да такъ. Длъ-то особыхъ, видишь ты, нтъ, ну a на всякій случай велно держать ухо востро.

— Хозяинъ за границей, Робби?

— Ахъ, да что теб! Пожалуйста, миссисъ Браунъ, давай толковать о чемъ-нибудь другомъ.

М-съ Браунъ быстро поднялась съ мста къ большому отчаянію Точильщика, который, удерживая ее, лепеталъ:

— Да, миссисъ Браунъ, да; мн сдается, онъ точно за границей. На что это она такъ пристально смотритъ? — прибавилъ Точильщикъ, указывая на дочь, глаза которой устремлены были на лицо, выглядывавшее изъ-за дверей.

— Не тронь ея, касатикъ, — сказала старуха, прижимаясь къ нему тсне, чтобы онъ не оглянулся назадъ. — Это ужъ y нея

такой обычай, пусть ее. Ты говори со мной, Робинъ. Видалъ ты y него эту барыню, касатикъ?

— Какую барыню, миссисъ Браунъ?

— Ну вотъ, будто и не знаешь, касатикъ?

— Право не знаю, бабушка, — вопилъ Точильщикъ, тономъ отчаянной мольбы.

— Барыню, которая къ нему здила, м-съ Домби, что-ли?

— Да, помнится, я видлъ ее одинъ разъ.

— Когда же, касатикъ? въ тотъ вечеръ, когда она ухала съ нимъ? — говорила старуха, пристально всматриваясь въ измняющіяся черты его лица. — Ага! вижу по глазамъ, что въ тотъ вечеръ.

— Ну ужъ такъ и быть, если видишь, миссисъ Браунъ; нечего, стало быть, запускать клещи въ бднаго парнюгу, чтобы развязать его языкъ.

— Куда же они ухали той ночью, Робинъ? По прямой дорог, касатикъ? Какъ они ухали? Гд ты ее видлъ? Смялась она? плакала? Разсказывай обо всемъ, голубчикъ, — выкрикивала старуха, прижимаясь къ нему ближе и схвативъ его за об руки, при чемъ глаза ея прыгали и сверкали необыкновеннымъ свтомъ. — Ну, раскошеливайся! Мн надобно знать обо всемъ. Впередъ, голубчикъ! Вдь мы съ тобой давно мняемся нашими секретами, не такъ ли? Мы не выдадимъ другъ друга. Прежде всего, куда они похали, Робинъ?

Злосчастный Точильщикъ вздохнулъ тяжело и остановился.

— Оглохъ, что ли, ты? — спросила старуха сердитымъ голосомъ.

— Погоди, миссисъ Браунъ, я вдь не такъ скоръ, какъ молнія. A желалъ бы, чортъ побери, сдлался на этотъ разъ громовой стрлой, чтобы упасть на нкоторыхъ людей, которые, видишь ты, слишкомъ лакомы до чужихъ длъ.

— Что ты говоришь?

— Я говорю, миссисъ Браунъ, что не мшало бы намъ съ тобой выпить по стаканчику настойки. Сердцу, знаешь, какъ-то веселй. Ну, такъ куда они ухали, спрашиваешь ты? То есть, куда ухали, онъ и она, такъ что ли?

— Да, да, касатикь.

— Сказать по правд, они никуда не ухали, то есть, оба-то они, вмст-то, я разумю, никуда не ухали.

Вдьма приготовилась, по-видимому, опять вцпиться въ его волосы и горло, но удержалась въ ожиданіи дальнйшихъ объясненій.

— Такъ-то, бабуся, — продолжалъ отчаянный Точильщикъ, — ни одинъ чортъ теб не скажетъ, куда они похали, потому что, видишь ты, они ухали различными дорогами, по одиночк.

— Вотъ что! Смекаю, касатикъ: они назначили мсто, гд должны съхаться? Такъ, такъ!

— То есть, если бы имъ не нужно было съхаться, они, я полагаю, остались бы дома, миссисъ Браунъ, не такъ ли?

— Правда, касатикъ, правда. Ну, что дальше? продолжай? — говорила старуха, ухватившись крпче за его руки, какъ будто опасаясь, какъ бы онъ не ускользнулъ.

— Да что же теб надобно, миссисъ Браунъ? Разв этого мало? — возразилъ отчаянный Точильщикъ, терпвшій во все это время невыносимую пытку, какъ будто съ каждымъ отвтомъ вытягивалась изъ него новая жила. — То есть, еще смялась ли она въ ту ночь? Кажись, ты спрашивала, бабушка смялась ли она?