Домашняя готика
Шрифт:
– Я уже начал. Пока выходит, что Бретерик все-таки тот, за кого себя выдает.
– Возможно, Уотерхаус думает, что его настоящее имя Уильям Маркс, – проворчал Пруст. – А, Уотерхаус?
– Нет, сэр.
Саймон вспомнил две открытки на десятилетие свадьбы, стоящие на каминной полке в Корн-Милл-хаус. У одной волнистый обрез, над желтым цветком серебристая надпись с завитушками: «Моему дорогому мужу на нашу годовщину». Другая – розовая, с цифрой десять и букетом роз. Розы перевязаны розовым бантом. Саймон запомнил надписи на открытках. Зачем? Чтобы обсудить их с Селлерсом и Гиббсом, узнать их мнение? С Прустом? Да
Нет, он не думал, что Марк Бретерик на самом деле Уильям Маркс. Но эти открытки…
– Если бы решал я, то последил бы за почтой в Спиллинге, – сказал он. – Кто бы ни написал эту записку, у него еще есть что сказать. Если вычислим этого человека, у нас появится зацепка.
– Хотел бы я сделать тебя главным, Уотерхаус, – ответил Пруст.
– Саймон, у нас есть предсмертная записка, – Комботекра указал на доску, – и дневник, ясно показывающий, что Джеральдин Бретерик была в депрессии.
– Дневник, найденный в компьютере. – Это был тон агрессивного подростка, и Саймон это понимал. – Ни копии, ни распечатки. Кто пишет дневник прямо в компьютере? И почему в нем всего девять записей, и все – прошлого года? Даже не девять последовательных недавних дат – девять случайных дней апреля и мая две тысячи шестого. Почему? Может мне кто-нибудь объяснить?
– Уотерхаус, ты сам себя запутываешь. – Пруст рыгнул, потом посмотрел на Комботекру, как будто ожидая выговора за подобное бескультурье.
– У меня есть по копии этой статьи для каждого из вас. – Комботекра взял стопку бумаг, лежавшую рядом с ним с самого начала совещания. – Последняя публикация профессора Харбарда.
– Мы уже знаем, что думает этот эгоманьяк, – проскрежетал Пруст. – Что Джеральдин Бретерик в ответе за обе смерти. Я остаюсь при своем: он знает не больше, чем мы. Он знает меньше, чем мы. Он хочет, чтоб эти смерти оказались семейным убийством, – совершенно омерзительная формулировка, – потому что тогда он сможет поделиться своими бредовыми предсказаниями по национальному телевидению. Мол, в течение пяти лет все мамаши бросятся со скалы, прихватив с собой свое потомство.
– Он изучил множество сходных случаев, сэр, – сказал Комботекра таким доброжелательным тоном, словно Снеговик только что предложил ему булочку к чаю.
Комботекра сочувствовал профессору Харбарду. Он практически признался в этом Саймону во время одной из их полных неловкости и преимущественно молчаливых поездок в Корн-Милл-хаус. «Ему тоже нелегко приходится. Его вызывают сверху как эксперта, а с ним обращаются, как с надоедливым кретином». Саймону показалось, что Комботекра рассказывает о себе, о своем собственном опыте.
Саймону профессор Харбард казался толстокожим, как кактус. Слушать он не умел. Когда другие говорили, он нетерпеливо кивал, облизывал губы и бормотал: «Да, да, о’кей, да, конечно», готовясь к следующему выходу под свет софитов. Единственный раз он слушал внимательно – когда суперинтендант Бэрроу заскочил, чтобы произнести ободряющую речь о том, как велики достижения профессора Харбарда и какая удача, что он предложил им свои услуги.
– Я подчеркнул то место, которое, как мне кажется, содержит новую информацию, – продолжал Комботекра, передавая Саймону распечатку. – В шестом абзаце профессор утверждает, что семейные убийства не относятся к преступлениям, причины которых кроются
– Пожалуйста, давай обойдемся без хренотени про слои населения, сержант, – попросил Пруст.
– Люди хотят, чтобы им завидовали друзья, так что они создают имидж. А когда реальная жизнь, более болезненная и сложная, вторгается…
– Херня! – не выдержал его Саймон. – Только потому, что Бретерики принадлежали к среднему классу и у них были деньги, Джеральдин – убийца?
Пруст свернул копию статьи Харбарда и швырнул ее в корзину в углу комнаты. Промахнулся.
– А что насчет GHB? [7]
– Саймон надеялся, что сможет настоять на своем теперь, став меньшим из двух зол, после того, как Комботекра вызвал гнев Пруста. – Зачем Джеральдин Бретерик приняла его? Где она его достала?
– Интернет, – предположил Гиббс. – Поэтому GHB и заменил рогипнол в качестве самого популярного наркотика для изнасилований в стране.
– Стала бы такая женщина, как Джеральдин Бретерик, учитывая все, что мы о ней знаем, покупать нелегальные вещества через Интернет? Женщина, которая заведует школьным родительским комитетом, у которой в кухне полно книг с названиями вроде «Рыбные блюда для здорового развития вашего ребенка». – Саймон неохотно покосился на Комботекру. – Что там слышно из компьютерного отдела насчет ноутбука?
7
Сильнодействующее лекарство с наркотическим эффектом, запрещенное в европейских странах. – Примеч. перев.
Сержант покачал головой:
– Я рыл и рыл. Никто мне так и не объяснил, почему это занимает столько времени.
– Уверен, они не найдут подтверждения, что Джеральдин заказывала препарат через Интернет. И я не спрашивал, почему она использовала GHB вместо рогипнола, я спрашивал, зачем она вообще использовала наркотик? Хорошо, в случае Люси я могу это понять: она хотела, чтобы Люси отключилась, чтобы оставалось только положить ее в воду. Чтобы Люси не было больно. Но зачем она приняла его сама? Подумайте, сколько всего ей надо было сделать, и сделать эффективно: убить дочь, написать записку, включить компьютер, открыть дневник и оставить его на экране, чтоб мы нашли его, покончить с собой, наконец, – не разумней оставить голову ясной?
– Резать себе вены не всякий решится, – сказал Селлерс. – Может, она хотела заглушить боль. В моче Люси больше GHB, чем у матери, гораздо больше. Похоже, Джеральдин приняла совсем немного, чтобы снять страх, чтобы просто все слегка поплыло. Именно так и действует небольшая доза GHB.
– Это нам известно, но ей-то откуда? – парировал Саймон. – Она что, погуглила «наркотики для изнасилований» и все нашла? Не верю. Откуда она знала, сколько принять?
– Вот только давайте без спекуляций, – вмешался Пруст. – Компьютерщики нам расскажут, что Джеральдин Бретерик делала и чего не делала со своим компьютером.