Дом
Шрифт:
Он замолчал и неожиданно предложил:
— Пошли в сад что ли? Там, может, посвежее будет. А то сил уже никаких нет.
— Пошли, — согласился Ваня.
Тихонько, стараясь не стукнуть створками, мальчик открыл окно и выбрался в сад. Следом выбрался Фома.
Пройдя с полсотни шагов, приятели уселись в густой траве под кустом черёмухи, усыпанной зелёными ягодами.
— Фух, здесь хоть немного прохладней, — Фома потёр волосатый нос, сорвал веточку с ягодами, пожевал, выплюнул. — Незрелая ещё, не время
Сухо и задорно трещали ночные кузнечики, где-то в селе лаяла собака. Её лай гулким эхом отзывался в лесу, что темнел сразу за деревней. Обратно звук возвращался заунывный и протяжный, как из колодца.
— Слышь, леший собаку дразнит. Балует старый, безобразит, — заметил домовик.
Фома достал из кармана маленький кисет, трубку и принялся набивать её табаком. Вскоре Ваня почувствовал запах дыма.
— А когда папенька курит, пахнет совсем по-другому, — заметил он.
— Это потому что я в табак трав добавляю. Для вкуса, для запаха. Так-то.
Пахла трубка домового действительно необыкновенно. Был здесь и грустный запах горящих листьев, что жгут по осени в саду, и дымок дальнего костра, который развели где-то далеко в тёмных ночных полях пастухи, и тёплый дух, какой идёт от печки зимой, и аромат свежеиспечённого хлеба.
Фома пускал вверх большие кольца и они, покачиваясь, будто танцуя, уплывали в непроглядное ночное небо, затянутое плотными тучами.
— Хорошо, а всё ж душновато. Быть грозе, — крякнул домовой.
Где-то далеко, посреди глухого лесного озера, высунув голову из воды, смотрел в небо Урт. Водяной тоже ждал грозы. Он вообще очень любил грозы.
Ваня молчал, слушал кузнечиков, теребил в руках пушистый колосок тимофеевки. Думал о том, что когда гром гремит и молнии сверкают, становится страшно и весело одновременно, и хочется и под одеяло с головой залезть, и на улицу голым выскочить, чтобы плясать по мелким лужам, разбрызгивая твёрдыми пятками грязь. Фома меж тем молча попыхивал трубочкой и вдруг тихо, под нос себе, замурлыкал песню:
Под грозой веселой, под ясною Всё гуляла одна тучка белая. И грустила она да плакала Сокрушалась, рыдала, горилась: Не бывать мне ни громом, ни молнией, Небеса не трясть, мир не озарять. Не пролиться мне ни дождём-рекой, И не свить мне верёвки-молнии. Так печалилась тучка белая, И к утру без следа растаяла. Вот и доля ей, и судьба её. Не понять, ни сведать, не угадать.Ваня
Вдруг на ветках чёрёмухи что-то зашевелилось и послышался негромкий печальный вздох. Фома тут же вскочил на ноги, бросился вглубь куста, с проворством куницы вскарабкался по стволу. В кроне завязалась какая-то суматошная возня и через минуту домовой спустился вниз, неся на вытянутой руке какое-то серое шипящее существо размером с кошку. Существо изгибалось, пытаясь достать когтями руку домового. Ваня пригляделся, незнакомец и вправду напоминал обычного пушистого кота, пока вдруг не заговорил:
— Отпусти меня, домовик. Отпусти убогий, пока в клочья не подрал.
Фома встряхнул его.
— Ишь ты, в клочья подрал… Смелый какой… Отвечай, кто таков, колтун?
Существо снова зашипело, но Фома цыкнул на него и оно нехотя ответило:
— Садовый я, садовый. Отпусти, дед-бородай.
— А ругаться не будешь?
— Не буду, отпусти, злыдень, — сверкнул тот глазёнками.
— То-то. Откуда ж ты такой взялся? Чего ищешь? — спросил Фома, опуская садового на землю.
Ваня во все глаза смотрел на незнакомое, неизвестно откуда взявшееся существо.
Незнакомец, стоя на задних ногах, потёр передней лапкой загривок, за который его держал домовой.
— Известно чего ищу, — сказал он вздохнув.
— Сад. Ваш-то, я смотрю, не занят? — спросил он с надеждой в голосе.
— Сад-то, может, и не занят, да только мы не каждого сюда пустим.
— Жалко вам, что ли? — с обидой спросило существо.
— Известно, жалко. Сад нам не чужой. При нашем доме. Мы об нём свой интерес имеем. А то набегут всякие данайцы и пропадёт добро.
Фома обвёл рукой заросшее лебедой да крапивой «добро».
— А сад, сам видишь, хорош.
— Хорош, — поспешно согласился «кот». — Он мне сразу, как увидел, понравился. Светлый сад, добрый.
— Известно, сад, каких поискать. И яблони тут тебе, и ившинь, и черёмуха. Только ведь за всем следить надо. Поспевать, шустрить. А ты вон дохлый, малохольный какой-то. Куда тебе догляд вести. К чему ты нам.
Садовый сразу как-то сник, хвост его опустился на землю, уши обвисли.
— Что ж, не возьмёте, значит?.. — прошептал он чуть не плача.
— К чему?.. — сказал домовой. — Не возьмём. И разговор пустой.
— А я бы так хотел свой сад иметь… Заботился бы… Охранял… Я ведь ни абы как, я бы смотрел, лечил бы, гусениц гонял… — сказал садовый, закрывая лапой мордочку.
— Э, — распаляясь всё больше, махнул рукой домовик и заходил перед поникшим незнакомцем. — Пустой разговор. От ворот поворот. Не знали тебя и не надо.