Дом в небе
Шрифт:
Адам вел переговоры. Он звонил прямо из дома в Могадишо, где во дворе бегали двое его маленьких детей. Судя по распечаткам разговоров, которые я увидела позже, он часто называл мою маму «мама» и пару раз попросил разрешения жениться на мне. Когда она напомнила ему, что он женат, он сказал, что по законам ислама мужчине не возбраняется иметь несколько жен. Если Адам и беспокоился, что его могут поймать, то виду не подавал. Каждый раз он повторял требование выкупа и сообщал маме, что мое здоровье пошатнулось. Следователи из полиции полагали, что он использует
Как бы я ни радовалась посылке, вместе с тем нельзя было не понимать, что никто – ни наши родные, ни правительства, ни похитители – не рассчитывает на скорое наше освобождение. Это была обратная сторона медали. А любой праздник когда-нибудь заканчивается. Впрочем, я, как могла, старалась его продлить. Несмотря на постоянную головную боль и диарею, таблетки я приберегала на будущее, сложив их на матрасе у стены. Я сократила объем чтения до нескольких глав в день. Нельсон Мандела помогал мне пережить утро, а Хемингуэя с его бесконечными диалогами я оставляла на вечер. Я продолжала воспринимать наше положение как временное, но все-таки старалась не транжирить то, что у меня есть. Вот только печенья хватило всего на пару дней.
Посылка сначала вызвала у меня ликование, а потом я снова затосковала. Все имеет две стороны. В моем случае лишь тонкая черта отделяла спокойствие от отчаяния.
А еще у меня стало шелушиться и зудеть место над верхней губой. Взглянув в зеркальце, я увидела там какую-то белую сыпь, что-то вроде грибка. И с каждым днем эта сыпь распространялась все дальше – вокруг носа, вверх по одной щеке. Меня это убивало. Антибиотики, присланные в посылке, не помогали. Я попробовала смазать пораженные места новым кремом для кожи, но стало только хуже. Мне казалось, что Сомали начинает съедать меня заживо.
В минуту слабости я написала Найджелу записку. Тоска настолько овладела мной, что я не могла даже разговаривать. В записке я извинялась за свою хандру, объясняя ее тем, что ко мне ходит один из мальчиков. Я стукнула в стену, и через некоторое время раздался ответный стук.
Во время нашего следующего разговора Найджел был менее оживлен, чем обычно. Может быть, он и раньше обо всем догадывался.
– Кто он? – спросил Найджел. – Абдулла?
– Да, но я не хочу об этом говорить.
– И… что он делает? – с запинкой спросил Найджел. – Он… Когда это началось?
В первую секунду мне хотелось рассказать все, вывалить на него все жестокие подробности, чтобы он взорвался, закричал и очертя голову напал на наших тюремщиков. Но я уже пожалела о сказанном. Это было несправедливо по отношению к Найджелу и лишь усугубляло мое положение.
– Ладно, Найдж, забудь, – сказала я, зная, что он не забудет.
Я взяла себя в руки. Просто потому, что ничего другого не оставалось.
В сотый день нашей неволи – первого декабря – я написала Найджелу очередную записку. «Поздравляю,
Глава 27. Пустыня
– Вставай, мы едем, – раздался голос в темноте.
Я спала. Было поздно. Дверь в мою комнату распахнулась, кто-то посветил мне в лицо фонариком. Я узнала Хассама и Скидса, стоящего у него за спиной.
– Мы едем, – повторил Хассам, освещая мои вещи – книги, туалетные принадлежности и одежду, – которые я хранила в ногах своей постели. – Одевайся и едем.
Я села. В доме было шумно от звука шагов. Похоже, нас перевозят на новое место – как всегда, внезапно и среди ночи.
– Мы переезжаем? – спросила я Хассама, избегая встречаться взглядом со Скидсом. – Собирать вещи?
– Нет, нет, – нетерпеливо отвечал Хассам. – Одевайся быстрее.
Что же это значит?
– О, вы нас отпускаете?
– Да, да, быстро, – сказал Хассам и поднял руку ладонью вверх, будто желал воскресить меня из мертвых.
В голове у меня взорвался фейерверк, разлетелись трескучие огненные искры радости, недоверия. Я надела мужские джинсы под красное платье, которое не снимала ни днем ни ночью, платок на голову и выскочила в темный коридор вслед за Скидсом и Хассамом, придерживая джинсы рукой, чтобы они не свалились с меня на пол.
Дверь комнаты Найджела почему-то была закрыта. Я спросила Хассама:
– Вы точно нас отпускаете на свободу. Да?
Он ничего не ответил.
Во дворе ждала «судзуки» Ахмеда, работал двигатель. Хассам жестом велел мне садиться на заднее сиденье. Во двор вышел Абдулла, закутывая лицо платком. Он сменил юбку на брюки, как обычно делали мальчики, когда уезжали куда-нибудь из дому. Следом шел Ахмед. Я никогда не видела, чтобы он закрывал лицо, но на этот раз он тоже был в платке, запечатанный с головы до ног. Я сидела в машине одна, чувствуя, как капля за каплей оптимизм покидает меня. Потом с обеих сторон ко мне подсели Абдулла и Скидс, а Ахмед сел за руль. Он повернул ключ зажигания, и мы выехали за ворота.
В горле у меня забулькала паника.
– Что происходит? Где Найджел? – слышала я чужой, высокий и хриплый голос, обгонявший мои мысли. – Он поедет с нами? Куда мы едем?
Никто не отвечал. Никто не говорил, где Найджел.
Мы ехали – я и трое моих тюремщиков – по ночной деревенской улице, в лабиринте высоких стен. Рациональная часть моего сознания подсказывала мне, что нужно запоминать дорогу на тот случай, если выпадет шанс сбежать, – сейчас, позже, вообще когда-нибудь, – но все выглядело совершенно одинаково. Один безликий переулок сменялся другим, в свете фар тянулись бесконечные бетонные стены. Мелькнул какой-то кустарник и сразу исчез.