Дом в Цибикнуре

Могилевская Софья Абрамовна

В передней части овощехранилища, у самых дверей, стояла высокая кирпичная печь, которую, Мила знала, зимою придётся томить каждый день, а в сильные морозы, чтобы овощи не подмёрзли, может быть, и по утрам и на ночь…

Ближе к выходу, где было светло от лучей солнца, падавших через дверь, стояли кадки и бочки. Здесь всё было приготовлено для соления огурцов.

— Сами строили или от колхоза получили? — спросила Мила у Анюты.

Вера и Клава ушли в кладовую получать соль, а они вдвоём остались поджидать с огорода огурцы.

—

Сами. Недавно построили. Этим летом, — ответила Анюта.

— Наверное, когда сюда приехали, тут много чего не было? Или ты тоже недавно и не знаешь?

— Нет, я тут с первого дня. Я из Москвы вместе с Клавдией Михайловной и Софьей Николаевной ехала.

— Софью Николаевну я знаю: наша воспитательница.

— А Клавдия Михайловна — наш директор.

— Я ещё не видала её.

— Она в городе, хлопочет разные вещи к зиме.

— Значит, ты приехала сюда с самого начала? Ты сама-то из Москвы?

— Нет, я из Погорелого-Городища. Знаешь такой город?

— Нет, не знаю.

— Я в Москву приехала погостить, а тут война. Вернуться я не смогла, вот меня и определили в детдом к Клавдии Михайловне. Нас из Москвы немного ребят ехало… Этот детдом только во время войны организовался, знаешь?

— Знаю. Военный детский дом.

— Вот-вот… Здесь всё большею частью ребята, которые в эту войну потеряли родных… Когда мы уезжали из Москвы, нам сказали: «Едете в Марийскую республику, будете жить в городе Йошкар-Ола». Я всю дорогу думала: какая это Марийская республика? Какой это город Йошкар-Ола? Сначала не могла запомнить названия…

— Тут интересные тротуары, — проговорила Мила: — вроде мосточков деревянных. Осенью и весной тут, наверное, топко?

— Ещё как! А ты обратила внимание — когда ходишь по этим тротуарам, ноги сами собой постукивают. Ловко получается, правда?

— Ловко!

— Мы сначала думали, что в городе останемся. Потом нам сказали — будете жить за пятнадцать километров, в деревне Цибикнур. Наша Клавдия Михайловнам с Ольгой Ивановной сюда съездили, всё поглядели, наладили, а потом и мы двинулись. Знаешь, сколько за нами сельсовет прислал подвод? Двадцать! Честное слово! Длинный-предлинный растянулся обоз. Был август, самая уборка. Мы едем, а колхозники со всех сторон бегут на нас поглядеть. Хорошо нас встречали. Малиной угощали, лепёшками. Будто мы к ним в гости приехали… Поселились мы в этом доме. Тут раньше школа была. Теперь школа в новом доме, а этот нам отдали. Видала за полем: с большими окнами? Это школа.

Мила кивнула головой. Когда они ехали сюда из города, Катя ей показала тот дом и сказала: «Если это не школа, значит детдом… А если не детдом, значит школа!» Они ещё полюбовались, как хорошо стоит дом: на пригорке, окружённый тонкими яблоньками. Видно, и яблони были посажены совсем недавно.

— А кухни со столовой и вовсе не было, — продолжала Анюта. — Просто была большущая изба. Плиту уже при нас сложили и столовую сделали. Знаешь, первое время, когда приехали, у нас кухня в яме была…

—

Ну-у? — удивилась Мила. — Как это в яме?

— Не веришь? Вырыли яму, вроде траншеи, сложили из кирпичей очаг, с боков эту траншею обложили дёрном, чтобы искры не разлетались по сторонам. На кирпичи положили железную плиту, а над ямой, на случай дождя, устроили навес. До самых холодов так жили. А как начались заморозки, тут подоспели и кухня и столовая.

— А баню тоже сами строили? — спросила Мила, вспомнив, как славно она попарилась после приезда. — Банька здесь хорошая!

— Да, это всё Клавдия Михайловна. Это она велела сделать большую печь с трубой и с двумя котлами. Пол перестлали, предбанник утеплили. А в предбаннике, над лавками, видела полки с отделениями? Это для белья.

— Мне хоть и не говорили, я так и догадалась, — сказала Мила.

— Слушай, Мила, — вдруг проговорила Анюта и сощурила свои выпуклые и немного близорукие глаза, — а где Катина мама? Говорила она тебе о своей маме?

— В том-то и дело, — грустно сказала Мила, — в том-то и дело, что Катиной мамы, наверное, нет больше в живых… Катя ничего о ней не знает.

— Почему ты так думаешь, что её нет в живых?

— Нашла бы она свою дочку, если была бы живая. Они растерялись в самом начале войны. В самые первые дни.

— Обязательно нашла бы…

— Вот и я так думаю. Конечно, Кате нельзя говорить, что у неё нет мамы… Ни-ни! — строго сказала Мила. — Ведь она всё надеется… всё надеется…

— Сама понимаю, — вздохнув, сказала Анюта. — У меня тоже ничего не известно про маму, бабушку и братишку. И про папу одно время тоже ничего не было известно. А потом Клавдия Михайловна помогла найти. Сейчас я ему пишу письма на полевую почту. Он у меня на фронте.

— А у меня папаша остался партизанить в лесах, — сказала Мила.

— Знаешь что? — внезапно предложила Анюта. — Всё равно нам вчетвером с огурцами не управиться, давай позовём сюда твою Катю. Пусть она с нами будет, а?

— Пусть. А что завхоз скажет?

— Ольга Ивановна говорила, что придётся пятую звать, думаю, пусть Катя. Ладно?

— Тогда я схожу за Катюшей на огород.

— Сходи…

— А если привезут огурцы?

— Ничего, я пока одна управлюсь.

Глава 9. Наташа

Наташа изо всех сил старалась на своей грядке. Она видела, как приближается к ней далёкий конец этой грядки, а за её спиной остаются зелёные горки огурцов.

Вот захотела и обогнала даже тех, кто работает по-двое на одной гряде! Захотела и не отстаёт!

Она ловко отворачивала шершавые лапчатые листья, и руки сами находили прохладные твёрдые огурцы. Даже не глядя, наощупь, она узнавала, какие они. Вот этот длинный, пупырчатый — самый хрустящий огурец, с крохотными зёрнышками. А у этого круглого, пузатого — белое брюшко. Такие никогда не бывают горькими. Всегда сладкие, как сахар. А этот огромный, жёлтый — наверное, перезрелый.