Дом в Цибикнуре
Шрифт:
Наташа на секунду останавливается. Кто это с жёлтой оборкой на белой вышитой рубахе? Кажется, Марфуша?!
— Эге-ге-ге, Марфа! — кричит Наташа и машет пучком цветов.
— Наташа! — откликается Марфуша с того берега. — Куда побежала? Приходи помогать лён расстилать!..
— Не могу! — кричит Наташа. — Мы свои огурцы обираем!
Когда она вернулась на огород, Кати на грядке уже не было.
Наташа удивилась: неужели так быстро управилась? Или она, Наташа, так долго валялась
— А куда ушла новенькая, Катя? — удивлённо спросила Наташа у девочек.
— За ней прибежала другая новенькая, Мила, — ответила беленькая Нюрочка, с чолкой на лбу.
У Наташи сразу хмурятся брови:
— Зачем это она прибегала за ней?
— Позвала в овощехранилище солить огурцы.
— Солить огурцы? Она меня искала, не её…
— Она её искала, не тебя. Она сказала, им нужна пятая. Вот они и позвали её, а вовсе не тебя! — с подковыркой проговорила Нюрочка.
Наташа вся вспыхивает:
— Не меня, а её!..
И вдруг она швыряет сорванные у реки цветы и, с трудом сдерживая слёзы, медленно идёт к своей грядке. Ей так хотелось в овощехранилище солить огурцы! Так хотелось!..
— Наташа, — кричит ей вслед Нюрочка, — ты потеряла свой букет!
— Букет? Интересно, для кого мне понадобилось собирать букеты? Это сорняк — что ли не видишь?
Глава 10. Дождливое утро
С самого раннего утра заладил дождь, проливной весёлый, тёплый дождь. Он то хлестал прямыми длинными струями, то вдруг внезапно затихал и сквозь узкую прорезь в тучах давал проглянуть небу и солнцу… То вдруг, спохватившись, снова начинал лить, и лил с удвоенной силой.
На дорожках и около крыльца сразу образовались большие, непроходимые лужи, на которых приплясывали крупные капли.
Конечно, в этот день никаких работ ни в колхозе, ни на огороде, ни в лесу не было. Все ребята сидели дома. Впрочем, никто не скучал. У каждого нашлись разные домашние дела.
Только одна Наташа никак и никуда не могла себя приткнуть и стояла в спальне у окошка, разглядывая, как в оконное стекло шумно бьётся дождь. Что и говорить, это был необыкновенно сильный ливень! Помидоровые кусты, которые росли на длинных грядках вдоль южной стороны дома, как раз под окнами, совсем пришибло к земле этим проливным дождём.
— Несчастные! — вздохнула Наташа, прижимая нос к стеклу.
— Кто? — спросила беленькая Нюрочка, отрываясь от разноцветных лоскутков, из которых она что-то мастерила кукле. — Кто несчастные? — повторила она, готовая, если понадобится, присоединиться к Наташиным вздохам.
— Помидоры, — сказала Наташа: — промокли до костей!
— У них не бывает костей, а только зёрнышки, —
— Ты глупая и ничего не понимаешь! — сказала Наташа, не отрывая побелевшего носа от стекла. — Когда про человека говорят — промок до костей, он тоже до костей не промокает…
Помидоры, действительно, совсем полегли на землю. Даже толстые палки, и те пригнулись вниз, не в силах удержать намокшую зелень. Да, будет им работка после дождя! Снова придётся всё приводить в порядок.
Эти помидоры были Наташиными воспитанниками, можно сказать, от самой колыбели. Она пересаживала рассаду из ящиков в парники, когда они были совсем малышами, может быть не больше чем в два мизинца ростом. И каждое утро и каждый вечер она с другими девочками поливала их тёплой прудовой водой. И не ленилась притащить в гору лишние лейки, чтобы напоить кустики досыта. А когда они повзрослели, стали упираться темнозелёными головами в стёкла парниковых рам и проситься на волю, их пересадили на эти грядки перед домом.
…Но какой дождь! Сколько времени он может лить? Весь день или тысячу лет?
Главное, все ребята чем-то занялись, только она целое утро не знает, куда ей приткнуться.
А что делает Нюрочка? Интересно, чем это она так увлеклась?
Наташа отрывает от стекла свой побелевший нос и смотрит на Нюрочку.
Так и есть! Взяла её собственный, Наташин, лоскуток. Зелёный в клеточку. Сейчас она ей покажет!
— Нюра! — не очень громко, но очень внушительно говорит Наташа.
От неожиданности и, главное, от строгости Наташиного голоса Нюрочка вздрагивает.
— Что?
— Откуда у тебя этот лоскут? Да, да, этот, клетчатый.
У беленькой Нюрочки испуганно дрожат ресницы. Она смотрит на Наташу и, заикаясь, говорит:
— На… на тумбочке… на этой… Возьми, если он твой…
— Конечно, он мой! — говорит Наташа и хмурит брови. — Конечно, он мой, а то чей?
И вдруг ни с того ни с сего произносит равнодушным и скучным голосом:
— Ладно. Бери себе, если он тебе нравится…
— Насовсем? — шепчет Нюрочка, не веря своим ушам.
— Конечно, насовсем! Неужели наполовинку!
А дождь льёт, льёт…
Наташа снова прижимается носом к стеклу. И вдруг глаза её загораются. Прямо от почты, направляясь к их дому, идёт почтальон Алёша. Его почтарская сумка, толстая, набитая письмами, висит сбоку. Он широко и твёрдо шагает по мокрой и, наверное, очень грязной дороге. И Наташе кажется, будто она слышит, как постукивают деревяшки, которые Алёша, как и все марийские ребята, обязательно подвязывает к подошвам, чтобы дорожная грязь не прилипала к ногам.