Дом проблем
Шрифт:
— В этой стране все может быть, и от нас мало что зависит. Да, как ни странно, был бы выбор — лучше суд, хотя бы советский, срок, после которого ты вроде бы реабилитирован, так сказать, за «заслуженное» отсидел. А вот психушка — это пожизненный приговор, словно диагноз. Теперь докажи, что все это не так, — он печально, с каким-то старческим свистом вздохнул и, как бы успокаивая внука, постарался улыбнуться. — А вообще-то в стране дураков иногда и выгодно дурачком прикинуться.
Ваха молчал. Ему казалось, что и родным теперь и вправду надо будет доказывать, что, действительно, не дурак. И в обществе, однозначно, будут кривотолки. Его на достойную работу более
— На доме вновь написано — «Дом проблем». По-моему, по походке, в темноте тень Кныша за угол прошмыгнула.
— Небось, опять выборы, — уже и дед знает местную закономерность.
— Слава богу, хотя бы сейчас они оставят меня в покое, — пытаясь выразить удовлетворение, сказал Ваха, и тут звонок.
— Мастаев? — все тот же приказывающий голос. — Срочно в президентский дворец — выборы.
— Какие выборы? Новый год.
— Какой «Новый год»? Это у христиан. А мы живем в мусульманской стране, и наш «Новый год» еще впереди.
— Я более в ваших выборах не участвую, — не может скрыть раздражения Мастаев.
— Как это не участвуете? А для чего вас вытащили из психушки?
Если бы не родные рядом, Ваха стал бы материться, а так, догадался трубку положить.
— Ваха, делай, что они велят, — посоветовал дед.
— Да-да, не перечь им, — взмолилась мать. И в это время вновь звонок, на сей раз она подошла к аппарату и через мгновение, прикрывая трубку, прошептала: — Это Кныш. Тебя.
Москва — вроде бы столица только что развалившейся империи СССР, а готовились там праздновать Новый год как ни в чем не бывало, с размахом. А вот Чечня, казалось бы, получила наконец-то независимость — никакого праздничного ажиотажа: в новогоднюю ночь в Грозном тихо; последний трамвай с разбитыми стеклами торопится в парк; на некоторых улицах уже нет освещения, совсем мало машин; в подворотне пьяные возгласы. И все же перед президентским дворцом елку поставили. А она то горит, то надолго меркнет. И тогда вид какой-то безобразной несуразицы в центре площади, несколько неугомонных теней, детский плач и вспышка фотоаппарата, словно вот-вот разразится гроза.
В огромном Президентском дворце холодно, пыль, грязь, сквозняк, хмурые, обросшие вооруженные люди. Лифты не работают, но Мастаева провели по каким-то мрачным коридорам, где оказалась еще одна потайная шахта, и этот лифт доставил прямо в приемную президента. Вот где светло, чисто, тепло и праздничная обстановка и атмосфера: маленькая елка сверкает, всюду игрушки, аромат. А про него словно забыли. Уже наступил Новый год, за стеной восторженные крики, заразительный женский смех, перекрывающий праздничную телетрансляцию из Москвы.
Еще прошло немало времени, и Мастаев уже задремал на диване, как его толкнули в плечо. Он вскочил и сквозь закрывающуюся дверь успел заметить обильно накрытый, большой стол и двух советских, раскрасневшихся генералов за ним. А перед ним, тоже в форме, президент-генерал свободной Чечни и Кныш со значком «Россия» на лацкане, в руках — полная рюмка коньяку.
— Выпьешь? — предложил Митрофан Аполлонович и, увидя решительный отказ, сказав «С Новым годом!», сам залпом выпил. Только после этого он подал руку и, чуть погодя, по-свойски притянул Ваху, целуя в щеку, обдавая запахами спиртного и табака: — Нравишься ты мне — настоящий джигит, — представлял он Ваху президенту.
Генерал весьма сухо протянул руку. На такое приветствие и поздравление Мастаева ответил лишь кивком.
— У нас выборы, — перешел сразу к делу Кныш. — В Верховный совет.
— В парламент, — перебил президент.
— Да-да,
— Почему я? — Ваха не возмущен, а, наверное, впервые даже рад — его еще признают.
— Я тебе на это уже не раз отвечал — коней на переправе не меняют. А дело торопит — свободной Чечне нужен демократический, законно избранный парламент.
— А «протокол» готов? — о главном спросил председатель избиркома.
— Об этом поговорим позже, — ответил Кныш. — А сейчас, вот эти новые положения изучи и выполни все предписания. Все срочно, — выпроваживали Мастаева, потому что из соседней комнаты пьяно-приказной бас на русском звал к столу президента-генерала.
Лишь проснувшись на следующее утро, Ваха ознакомился с «новыми» положениями выборов в Чечне — оказалось, это «Закон о выборах в СССР» 1936 года издания под редакцией Сталина. А предписание одно — срочно явиться в Исламский университет (так и написано — бывшее здание Дома политпросвещения) в религиозно-революционную комиссию по назначению кадров.
Дом политпросвещения просто не узнать: все захламлено, отопления нет или из-за выбитых стекол холодно. В фойе много плакатов арабской вязью, смысла которой многие, как и Мастаев, не понимают. А вот барельеф Ленина сохранился, правда, рядом вместо портрета генсека ЦК КПСС повесили новый — президента-генерала в советской форме.
Религиозно-революционная комиссия располагалась там, где ранее было «Общество «Знание». Видимо, поэтому трое обросших, очень смуглых, даже не похожих на чеченцев, важно сидящих за столом молодых людей сразу начали экзаменовать Мастаева:
— Молишься ли? Сколько раз? Как? Прочитай вслух молитву и все покажи.
— Молятся не перед вами, а перед Богом, — резок тон Вахи.
— Мы уполномочены Им и нашим президентом-генералом.
— Не много ли на себя взвалили? Не надорваться бы вам.
— Он, действительно, дурак, — переглянулись члены комиссии.
— Зато нам повезло с уполномоченными, — усмехнулся Мастаев и уже уходил, как вслед услышал:
— Ты не аттестован! Вот болван!
— Да пошли вы, — еще пытался Ваха сохранить хладнокровие, да вот члены комиссии такого отношения вынести не смогли. Тот, кто первым попытался его за локоть одернуть, ощутил всю мощь правой ноги Мастаева. Правда, более драки не было: на шум сбежалось много народу, разнимали, огорошенного Ваху оттесняли к выходу, а главный устаз [143] университета успокаивал:
143
Устаз (араб.) — учитель.
— У него справка дурдома в кармане. К таким и Бог милостив, и нам велел терпеть.
— Не аттестован! Он не будет в республике работать, даже жить! — вынесли вердикт члены комиссии.
В это время Ваха уже стоял под любимой березкой, с неким вызовом курил, думая, что его избиркомовской эпопее наконец-то пришел конец. Он решил, что прямо сейчас вместе с дедом уедет в любимые горы, мечтал о восхождениях, об уединении, жаждал скорее увидеть непокорные снежные вершины. Он уже попрощался с матерью, когда смуглый, небритый, вооруженный юнец не то что без стука, а по-хозяйски вломился и грубо сунул ему пакет: «Председателю Центризбиркома Мастаеву В. Г. Тов. Мастаев! Срочно явитесь в Президентский дворец. Религ-револ. комиссия Вас аттестовала. Президент-генерал Вас утвердил. Выборы на носу. С комприветом Кныш».