Дом проблем
Шрифт:
Первым делом Ваха пошел к дому Правительства; здесь митинга уже нет, зато остались грязь, вдоль Сунжи на набережной еще палатки стоят, в котлах колхозное мясо варится, а вокруг какие-то обросшие люди снуют. Много не местных, словно в чужой город попал, и Ваха направился к Дому политического просвещения.
Ваха был потрясен: столько людей, все они не городские и почти все по одежде религиозные деятели. Благо, что розы уже отцвели, — это осень во всех отношениях — клумбы затоптаны, небольшой фонтанчик превращен в большую урну, даже вода в нем пожелтела. А более всего жаль березки — одна уже как-то перекошена, и листья на ней
«Отсюда надо бежать», — подумал Ваха, как его почти что схватили:
— Мастаев, герой революции, Мастаев! — закричали кругом. Его чуть не на руках повели к мраморным ступеням, и только теперь он заметил, что на крыше уже не алый флаг СССР, а какой-то темно-зеленый, а там, где «Пролетарии всех стран, соединяйтесь», слово «пролетарии» грубо замалевано и поверху — «мусульмане». Стеклянные двери разбиты, и там, где некогда Мастаев ни видел ни души — вход, теперь вооруженная охрана. Правда, в фойе немноголюдно, но уже нет Маркса, Энгельса, Ленина, зато появился портрет нового лидера Чечни — председателя-генерала. А вот «Общество «Знание» этому обществу, видать, тоже не нужно, трафарет валяется на полу, уже разбит. А там, где было написано «Знание — сила», вместо «Знание» нарисован автомат. Зато сохранен «Отдел агитации и пропаганды», но и тут новшество — переписали «Ислама». Именно в этот отдел препроводили Ваху; оказалось, не зря — там находился Кныш в окружении по-религиозному одетых людей, пьет чай:
— О! Кого я вижу! — Митрофан Аполлонович бодро поднялся. — Вот наш страдалец за свободу и революцию!
— Сколько здесь людей? — первое, что пришло, брякнул Ваха.
— Да-да, — обнял Кныш гостя. — Дом политпросвещения всегда был в трудах, мы готовили эту поросль.
— Здесь готовили духовенство? — недоумевает Ваха. — Мусульманское?
Все покосились в его сторону.
— Мастаев?! — лишь от этого возгласа Ваха понял, что Кныш чуточку подшофе. — Дом политпросвещения давал, дает и будет давать знания всем, вне зависимости от вероисповедания, так как Бог един! Правильно я говорю? — с некой издевкой Кныш обратился к рядом стоящему мужчине, по форме и бородке вроде мулла.
— Истину глаголите, — больно чисто на русском ответил мужчина.
— Вот так! — вознес палец Кныш. — «Когда кругом со страшным шумов и треском надламывается и разваливается старое, а рядом в неописуемых муках рождается новое, кое у кого кружится голова, кое-кем овладевает отчаяние, кое-кто ищет спасения от слишком горькой подчас действительности под сенью красивой, увлекательной фразы». Кто так метко сказал?
— Э-э, наверное, Ленин, — стушевался бородатый мужчина.
— Правильно. Вождь! ПСС, том 36, страница 78, — и тут Митрофан Аполлонович запел. — Ты и убогая, ты и обильная, ты и могучая, ты и бессильная — матушка-Русь!.. А это откуда? — пронзительным взглядом он обвел мужчину и Мастаева — оба молчали. — Неучи! Это Ленин, там же, а статья называется актуально — «Главная задача наших дней». И не думайте, что Ленин будет предан забвению, он будет в ряду пророков! А вы, недоумки, в это не верите. Кстати, Мастаев познакомься, — Кныш невнятно назвал фамилию человека с бородкой, — проректор исламского университета.
— Как?! Вы ведь обещали муфтия, — чуть возмущенно выдал мужчина.
— Слабо учился. На муфтия знаний маловато. Даже основные труды не знаешь.
— Так я ведь более на Коран налегал.
— На
Когда они спускались по лестнице и потом по большому фойе, Кныш шел по-хозяйски, даже вальяжно, и все перед ним расступались.
— Вот, смотри, — он ткнул ногой трафарет «Общество «Знание», — только на сутки в Москву слетал — все разнесли, варвары. Им знания не нужны, а ведь общество без знаний — погибель!
— Вы их так воспитали. — ляпнул Мастаев.
— Но-но! Воспитывает семья и школа, а мы, по мере надобности, направляем. Заходи.
В «Обществе «Знание» чемоданное настроение — все упаковано; какие-то многочисленные коробки, даже сундуки, аккуратно сложенные картины, бюсты классиков марксизма-ленинизма, перевязанные тома собраний сочинений и столько всего, и тут же газета «Свобода» — Мастаев взял, — его портрет и крупно: «Партократы-коммунисты хотели опорочить честное имя патриота-демократа-мусульманина-редактора «Свободы» слова и дела Мастаева В. Г.!»
— Хе-хе, — ухмыльнулся Кныш. — Ты реабилитирован. Хе-хе, к счастью твоему, не посмертно. — Он подошел к шкафу, достал початую бутылку коньяка и две рюмки. — Пить будешь?
— Не-не, — чуть ли не к выходу попятился Мастаев.
— Бери, здесь трезвым быть нельзя, крыша поедет, да и они не поймут.
— А что здесь происходит?
— А что?! Революция. Правительство, лишь бы их масштабное воровство списали, бездействует. Верховный совет попытался рыпаться.
— Верховный совет был избран честно! — перебил Мастаев. — Это цвет нации.
— Да, там, действительно, в целом избраны наиболее добросовестные и достойные. Но кому это нынче нужно?! Их выгнали из своего здания, заманили сюда.
— Вы для них зал готовили.
— Ну, ты все знаешь, — он еще налил себе коньяку, выпил, закурил. — Фу, так вот, эти добропорядочные депутаты, нет, чтобы понять ситуацию, стали и здесь нести всякую чушь о «независимости, суверенитете и прочем», в общем, сами себе подписали приговор, и эта толпа, — Кныш небрежно кивнул в сторону окна, — этих интеллигентов пинками и отсюда выкинула.
— А вы всему этому способствовали?
— Мастаев, чушь не городи и не будь наивен. Даже твоя мать знает, что я солдафон, исполняю приказ.
— А теперь восвояси? — Ваха небрежно пнул один ящик.
— Ну, Ленин теперь никому не нужен. А зря, еще будут на него молиться! — Кныш бережно погладил перевязанные тома. — Полное собрание сочинений! ПСС! Пятьдесят пять томов! Тираж — миллион экземпляров! А сколько еще! Это вровень с Библией и Кораном! Во — сила! Она просто так не исчезнет, не умрет. Говорю, Ленин — пророк! Наравне с Иисусом и Мухаммедом.
— Вы это им скажите, — Мастаев вновь кивнул в сторону окна. — Они вас разорвут.
— Они? Ха-ха-ха! Во-первых, они ничего не поймут, придурки. А во-вторых, я прикажу, гм-гм, — он вдруг неестественно кашлянул, — что-то в горло попало. Разболтался я с тобой. Кныш, пить надо меньше! Это приказ! — при этом еще налил. — А ты что не пьешь? — Митрофан Аполлонович опрокинул рюмку, тяжелым взглядом уставился на Мастаева. — Знаешь что, — металлическая жестскость появилась в его тоне. — А насчет «восвояси» — ты мне это брось! Или тоже самостийности захотел?.. Так знай, — он ударил кулаком по столу. — Это Россия! Кругом Россия! И ни пяди земли — ни врагу, ни другу! Понял?