Дом под саваном
Шрифт:
Я испытала невольное любопытство.
— И это правда? Ты действительно никчемный бастард?
Он посмотрел на меня своими раскосыми глазами, напоминавшими глаза его матери.
— Возможно!
Во взгляде Неда появилась настороженность.
— Ты весьма просвещенная леди.
— Что ты имеешь в виду?
— Большинство семнадцатилетних девушек не посмели бы произнести это слово. Даже если бы и знали его.
— Я часто его слышала, — сказала я.
Мы посмотрели друг на друга. Нед не двигался.
— Возможно,
— Не думаю.
Я рассказала ему о себе.
Он изумленно поглядел на меня. Потом спросил:
— Кто-нибудь об этом знает?
— Только Аксель.
— Он знал, когда женился на тебе?
— Конечно.
— Но ты настоящая леди! Кто бы подумал!
— Разве бастарды носят на груди табличку, возвещающую об их незаконнорожденности?
Он откинул голову назад и засмеялся.
— Нет, конечно!
Потом Нед снова стал серьезным.
— Но кто-то, должно быть, воспитывал тебя, тратил деньги на твое образование...
Я поведала ему о моих родителях. Мне было приятно рассказывать о них. Поделилась воспоминаниями о Челтенхэме, нашем лондонском доме, Алекзендере. Замолчав, я впервые с момента прибытия в Хэролдсдайк, или даже со дня свадьбы, ощутила в душе покой.
— Тебе повезло, — сказал он без горечи. — Ты жила, как ребенок, рожденный в браке. Твои родители любили тебя и друг друга, заботились о тебе. Ты не замечала своей незаконнорожденности, пока они не умерли.
— Пожалуй, да.
— Никто не любил меня так, — сказал он. — И я не знал, в чем причина. Думал, что все дело в моей непривлекательности или глупости. Или в том, что я был самым младшим и мать не желала этой беременности. Меня воспитывали няньки, сменявшие одна другую; потом я был послан в общественную школу города Рая. Родрик и Вир занимались с частными педагогами, но тратить деньги на мое образование сочли бессмысленным расточительством. Отец редко говорил со мной, мать не заходила ко мне в детскую. Никто не объяснил мне, почему мною пренебрегают; мне было бы легче, если бы я знал.
— Когда ты узнал правду?
— Когда? — он посмотрел в сторону Кента; тело его замерло в напряжении. — В прошлом году. В сочельник. Перед смертью Родрик сказал мне, что я — бастард.
На западе собирались тучи. Порывистый ветер растрепал мои волосы и заставил плотнее запахнуть редингот.
— Замерзла? — спросил Нед. — Наверно, тебе лучше зайти в дом. В это время года на дворе уже холодно.
— Нет, мне тепло.
Я подождала, надеясь, что он по собственной инициативе расскажет мне что-нибудь еще, но Нед замолчал.
— Почему Родрик сказал тебе это? — спросила я.
Он пожал плечами, внезапно вздрогнул.
— Мы поссорились.
С болот снова подул ветер. Я увидела, что вдали, на западе, ландшафт начинает затягиваться дымкой под темными облаками.
— Я никогда не ссорился с Родриком, — сказал он. — Я очень уважал его.
Я был так обескуражен его нападками, что произнес первую фразу, которая пришла мне в голову: «Лучше не называй меня бастардом, не то я сброшу тебя с твоего славного коня!» Его слова сильно обидели меня. Мы с Родриком никогда не ссорились. Он не оскорблял меня прежде...
Не глядя на меня, Родрик произнес: «Но ты действительно бастард. Неужели ты до сих пор не знаешь, кто ты такой?» Я изумленно уставился на него, и он добавил: «Почему, думаешь, папа не пожелал дать тебе домашнее образование?»
Родрик в это время держал в руках седло; он положил его на коня. Это напоминало страшный сон. Я не отводил взгляда от Родрика; потом я повернулся и сказал девушке: «Вернись на кухню. Повар, верно, уже разыскивает тебя». Я хотел избавиться от нее, чтобы она не слышала нашего разговора.
«Я тебя не понимаю, — сказал я Родрику. — Что ты имеешь в виду?»
«Тогда попроси папу объяснить тебе, — ответил Родрик. — Бог видит, у меня нет времени. Или спроси у мамы, кто твой отец — если она помнит.»
— Он стал выводить коня на двор. Я был так потрясен, что едва мог двигаться. Мне удалось пробормотать: «Ты не имеешь права говорить такое о маме! Ты ее любимчик — как ты смеешь говорить подобные вещи?»
«Я не боюсь правды, — отозвался Родрик; он сел в седло, не посмотрев на меня. — И я слишком хорошо знаю, что за последние двадцать лет папа не сказал маме и двадцати слов. Они стали спать в разных спальнях еще до твоего рождения. Ты поглощен своей дружбой с конюхами и посудомойками и мало видишь папу и маму. Их брак — чистая формальность. Почему, думаешь, папа содержит любовницу в Гастингсе, а мама вступает в тайную связь с каждым мужчиной, которого ей удается соблазнить?»
Я потерял дар речи. Я мог лишь стоять, прислонившись к дверному косяку, и наблюдать, как мир рушится на моих глазах.
Родрик уже сидел на коне. Я хорошо помню этот момент. Солнечные лучи падали на него. Глаза Родрика были ярко-синими.
«Пошли вы все к черту, — сказал он. — Я буду ездить верхом, пока не устану так, что мне все станет безразлично. Пошли вы все к черту.» Он поехал вниз к болотам. Солнце скрылось за тучами, капля дождя упала на мою щеку. С моря надвинулся туман...