Дом под номером 14
Шрифт:
Он молча поднял на нее свое бескровное, грустное лицо и ничего не ответил, но Гермиона почему-то улыбнулась.
***
Когда мама сказала, что к нам заглядывала соседка, я далеко не сразу поняла, кого именно она имела в виду. Впрочем, как только до меня дошло, я не удержалась и, усадив маму за стол, тщательно допросила ее, не раздумывая о том, насколько странно и подозрительно выгляжу.
Мама удивлялась, но покладисто отвечала на мои вопросы.
Она слышала, как тихонько заскрипел снег под легкими, неспешными шагами, когда кто-то приоткрыл
Это была Грейнджер.
Нет, мама сначала описала ее, потому как не думала, что я знаю имя незнакомки из четырнадцатого. Ох, мама, мама.
По ее словам это была симпатичная молодая женщина, но только вот отчего-то очень встревоженная и растерянная. Она неловко замялась на пороге, когда мама открыла перед ней дверь, и спросила про меня.
Мой подбородок глухо ударился о пол, когда нижняя челюсть хлопнулась вниз при этих словах.
Гермиона интересовалась мной. Она пришла, чтобы проявить вежливость и соседскую участливость.
«Мне показалось, что она была нездорова, — робко поделилась она, сразу же заручаясь поддержкой и даже некой любовью со стороны моей матери от таких слов. — Я просто хотела поинтересоваться ее самочувствием».
Мама была покорена. Конечно, она сама этого не сказала мне, но это было и так видно. Чужая женщина приходит к вам в дом и проявляет искреннюю — так уж показалось маме — заботу о вашем единственном ребенке. Кого такое не зацепит? Мама сказала, что заверила ее, что со мной все хорошо, и пригласила заходить к нам в любое время на чашечку чая или поболтать о том о сем. Это было обезоруживающе простое заявление, но по-соседски доброе, однако, мне оставалось только гадать, какой была реакция Гермионы. Особенно когда мама упомянула Драко.
Она так и пересказала мне: «В следующий раз захватите своего симпатичного молодого человека, будем рады вас видеть», — моя удивительная, оказавшаяся такой наблюдательной мама наверняка и подмигнула Гермионе напоследок.
Все это вызывало улыбку и смех.
Конечно, любопытство полностью захватило меня, и я потребовала, чтобы мама закончила рассказ.
Оказалось, Гермиона застенчиво улыбнулась на прощание, но, как отметила мама, улыбка вышла слегка натянутой, будто бы «девочка очень и очень устала».
Бедное дитя — со слов моей мамы, конечно же.
В принципе, я была удовлетворена подобным, но кое-что не давало мне покоя. Не думаю, что когда-нибудь Гермиона примет приглашение моей мамы.
***
За несколько дней до Рождества на улице было белым-бело, насколько хватало взгляду ровные домики, кажущиеся блеклыми и бесцветными, торчали из ослепительно-белого снега. Ни одного яркого пятна.
Гермиона стояла у окна.
Ее тонкая, хрупкая фигурка удивительно объединялась с окружающей обстановкой, складываясь в общую картинку.
Картинку, отложившуюся в моей памяти навсегда.
Она стояла, замотавшись в простыню, будто в снежную перину, и ее глаза — два пятна на бледном лице, окруженном пушистыми взлохмаченными волосами, — остановились чуть правее
Драко появился откуда-то сзади, из глубины комнаты. Не то чтобы я приглядывалась, но он, кажется, был обнажен, если не считать еще одну простынь, небрежно обмотанную вокруг бедер. Он медленно подошел к Гермионе и положил руки ей на плечи, устремляя взгляд вперед, почти туда же, куда смотрела и она.
У меня перехватило дыхание. Они вдвоем выглядели именно в тот момент, в ту самую секунду настолько правильно, что я поняла — даже если когда-нибудь у меня было или появится в будущем право слова, мне будет нечего сказать.
Словно на протяжении всей своей жизни я смотрела фильм, в который не имела права вмешиваться: местами невероятно увлекательный, местами скучноватый, нудный, иногда пугающий, злящий или веселящий и дарующий надежду. Но фильм подходил к концу, а режиссер был вне зоны досягаемости и, что пугало меня больше всего, возможно, не успел отснять концовку.
Или успел, но она каким-то образом разочарует меня.
Малфой наклонился вперед, все еще мягко удерживая Гермиону, и поцеловал ее в шею. Раз, два, просто коснулся губами, задержался и двинулся выше, к изгибу челюсти и мочке уха.
Я отступила, когда их ладони одновременно дотронулись до занавесок и потянули с разных сторон, и на миг крепко зажмурила глаза.
Открыв их, я не увидела даже тонкой щелочки — лишь белоснежные занавески, словно снег завалил четырнадцатый до конца.
***
Во время рождественской вечеринки Энди снова сделал это — он отвлек меня.
Конечно, подействовало все и сразу: вкусный ужин; шумный обмен подарками, который мы устроили с друзьями; гул и крики толпы собравшихся и бесконечные объятия, рукопожатия и столкновения в тесном пространстве, а также капля рождественского глинтвейна, которая оказалась в моем стакане благодаря совершеннолетним гостям. Было весело. Так весело, насколько вообще может быть веселой рождественская вечеринка с кучей друзей и обходительным молодым человеком, влюбленным в тебя с ранних лет.
Да.
Энди впервые поцеловал меня.
Не скажу, что не ожидала этого, но в любом случае это стало приятным сюрпризом и отличным дополнением к вечеру. Я любила его. Не потому, что он был таким красивым, добрым, умным и просто замечательным — хотя на это тоже чуть-чуть приходилось — но за то, что он был рядом. Постоянно. Беспрестанно. Но не нагло.
Мне не надоедало с Энди, когда я чувствовала грусть, когда мне было весело, когда мы играли в детстве, гонялись друг за другом, играли с моим псом (подаренным им, да, вы же помните), и много позже, когда наконец выросли: вместе делали уроки, занимались проектами, гуляли, разговаривали, читали (да, кого-то мне это определенно напоминало). К тому же все это было похоже на романтическую комедию, но очень хорошо продуманную и очень достоверную: кому еще могло потребоваться столько лет, чтобы сделать хотя бы один маленький шажок?