Дом образцового содержания
Шрифт:
– Федоровна. Вы ж помните, Федор Александрыч. Ангелина я Федоровна.
Сказала и ощутила, как внутри у нее, где-то у ребер, взвыла пожарная сирена, такая, как, наверно, была у ее Галика, когда он чернобыльский костер смерти тушил, не зная про самою схоронившуюся неподалеку смерть. Но он, скорей всего, не знал про нее. Не про сирену, а про смерть, он просто лил и лил пену свою, как тогда, со шкафа, на этих троих милицейских нелюдей…
И уже растерянно, чувствуя, как сирена размолачивает ребра в крошку, биясь об острые кусочки, она пролепетала едва слышно, превозмогая оторопь и боль:
– Ф-Федоров-в-на…
Керенский,
– А отец у тебя кто был?
– Мама сказала, умер он, – отозвалась Гелька, сама уже не веря тому, о чем знала все двадцать семь лет жизни. – Умер до меня еще, до моего рождения.
Федор Александрович медленно помотал головой, не желая соглашаться с услышанным:
– Не умер я, девочка… Вот он я… Живой… Живой и старый мудила…
Гелька встала, затем села. Затем снова встала и больше не садилась.
– Почему вы?.. Как это?..
– Вот что всегда было в тебе, значит… – не отвечая на вопрос, сказал он сам себе. – Вот почему я выбрал тебя… – Он посмотрел на Гельку мокрым глазом, снова моргнул и добавил, как дело решенное: – На меня потому что похожа. На меня самого, только черная. В мать… – Гелька растерянно молчала, не понимая, что нужно делать или говорить, а Керенский вытер рукавом сочившуюся из левого глаза жидкость и спросил, шмыгнув влажным носом: – Сара живая?
– Конечно, Федор Александрыч, – тут же подхватила тему Гелька, полагая, что таким образом собьет хозяйскую горячку. – Жива, здорова и вам того же желает. Я ей часто про вас рассказываю, какой вы добрый и хороший. И мы вас все там любим, и мальчики мои любят, и мама сама.
– Врешь… – тупо, не поднимая головы, выдал Федя, – врешь все, Ангелина. – Он поднял голову и сказал: – Налей мне. Быстро.
Гелька кинулась к буфету, вытащила запас, откупорила, плеснула. Федор Александрович медленно выцедил, не внюхиваясь, не ощущая ни вкуса, не чуя послевкусия. Поставил.
– Не говорила ты про меня никому и ничего. Если б сказала, Сарка все поняла бы, кто я есть. Мы с твоей матерью год, считай, прожили до того, пока ты у нее получилась. Она у Мирских четырнадцать лет жила, – он махнул головой на дверь, ведущую в прихожую. – В работницах состояла, тебе что, не известно такое дело разве?
– У Розы Марковны? – пораженно спросила Гелька.
– Откуда ж она тебе про лакэх этот рассказала, ты думаешь? Или про мацу-шмацу разную еврейскую. От святого духа, что ль, татарского?
Гелька медленно, но верно поплыла. Голова кружилась, и под ребрами вновь проснулась сирена – на этот раз другая, ребристая, тоже больная, но уже без осколков. Она открыла было рот, но слова застряли, подпертые спазмом, что поднялся от ребер и перекрыл дыхалку. Тогда она попыталась сглотнуть – так, ничем. Но и это не получилось, потому что сама слюна, казалось, иссохла в разгоревшемся во рту пламени, как будто кто-то злой сыпанул туда горсть сухого черного перца, какого она добавляла иногда в котлеты для дяди Феди Керенского по маминому рецепту. А выходит, и рецепт теперь не мамин, а Мирских, и сами котлеты, получается, для кровного были родного отца.
А скульптор, видя получившуюся затыку,
– С-сука!… – И повторил: – С-сука и больше ничего! – Он резко развернулся на стуле, едва не завалившись на паркет, и снова вознес в воздух палец.
– Что вы такое говорите-то? Почему? – словно очнулась Гелька. – За что такие слова про маму?
– Защищаешь? – Он стал тыкать пальцем в воздух, пытаясь проткнуть невидимый щит. – Защищаешь стерву? – наконец удостоверился, что это ему удалось, и убрал палец обратно. – Это она тебя на точку определила, да? – Он неуклюже оторвался от стула и, с трудом распрямив ноги, поднялся до конца. – Сара велела? – сверкнув мокрым глазом, громко на этот раз спросил он, почти в крик: – Целку из себя строила все, за моральным обликом моим шпионила, а дочь мою же на панель услала, деньги собой зарабатывать – чтоб самой ей припеваючи жилось, ни о чем не думалось! Это же надо! Это же надо только придумать такое! Родную дочку родной отец за полсотни баксов прикупает, чтоб отодрать в своем же дому!
– Нет! – заорала Гелька. – Нет, Федор Александрыч! Она не знает ничего, она думает, я по торговой части тут! Это я сама так решила, сама! Ничего у меня больше не получилось в Москве этой вашей проклятой!
Федька снова сел на стул и опять плеснул себе дрожащей рукой. Только теперь до него дошло, насколько сильно он пьян.
– Квартиру на тебя запишу, дочка, – выдавил он, с трудом ворочая языком. – Квартиру и машину – все запишу теперь. Пусть она знает, мать твоя, какой у тебя отец сыскался.
Гелька всхлипнула, понимая уже, что все, что услышала, больше не бред, а истинная правда. Только не знала вот какая – ясная и счастливая или убыточная и ненавистная.
– Нету у вас машины никакой, – только и нашлась что вымолвить на это Гелька. – И не было никогда.
– Ну и хер с ней, – пьяно согласился Федька, – зато теперь ты у меня. На хера мне еще машина какая-то? – Внезапно он схватил себя за волосы и стал таскать в разные стороны, воя, словно зверь, пытающийся выбраться из смертельного капкана. – Доченька-а-а-а… доченька-а-а-а моя-я-я… что ж мы с тобой наделали, подлые-е-е… Это я! Я! Я! Я мать твою выгнал тогда, а она чистая была, добрая, родная… – Он продолжал раскачиваться на стуле, не снимая рук с головы.. – А теперь… дочку сам же шлюхой сделал, сам на работу провожаю, сам с работы встречаю… Доченьку свою-ю-ю…
Гелька кинулась к Керенскому, обхватила за плечи:
– Да вы чего, Федор Александрыч, это чего такое? Нельзя ж так, ей-богу.
Он оторвался от нее, вскинулся, пьяно уставился – глаза в глаза, и Гелька почуяла изо рта его запах – смесь псины, кислой еды и неперебродившего до конца спирта. Такие ароматы встречались ей нередко, не первым был дядя Федя, кто дыхнул на нее похоже. Он же отец.
– Завтра идем квартиру на тебя писать, дочка. – Он обвел рукой пространство слева и справа от себя. – Всю! Все, что есть, – твое теперь. Твое и внуков моих. Как звать внуков – ну-ка скажи деду? – внезапно он улыбнулся, но на этот раз не выдавил улыбку от пьяного запала, а растянул губы по-честному: от нового чувства, от прошлого горя и от новоиспеченного дурного счастья.