Дом и корабль
Шрифт:
— Допускаю, — сказал художник с обезоруживающей мягкостью. — Но, может быть, вы все-таки войдете?
На стенах узкого коленчатого коридорчика висели слепые античные маски и глазастые деревянные хари. «Где-то тут рядом бедламчик», — вспомнил Митя.
При входе в большую комнату с камином художник задул свой светильник, — впрочем, в нем не было нужды: лунный свет лежал на стареньком паркете. Зияющая темными углами и двухметровой каминной пастью комната казалась по-дворцовому огромной. Глаза скоро привыкли, и
— Дальше идти незачем, — сказала Кречетова. — Вам эта комната сейчас не нужна. Кончится тем, что вы погубите инструмент и зарастете паутиной, если, конечно, раньше не передохнут все пауки. Я предлагаю вам взять на постой пятерых моряков с нашей лодки. Большой прибыли от них не ждите, но все-таки будет теплей, чище и светлей.
— Я все понял, — сказал художник. — Могу я узнать, носит ли ваше предложение обязательный характер?
— Зачем?
— Затем, что в этом случае нет нужды в длинном предисловии.
Кречетова подумала.
— Нет, — сказала она со спокойствием, за которым таился вызов, — мое предложение не носит обязательного характера. Что скажете?
— В таком случае, — художник слегка поклонился Туровцеву, — я должен сказать, что вы оказываете мне честь.
Судя по всему, начальница объекта приготовилась к длительному штурму твердыни. Она даже растерялась.
— Вы чем-то смущены? — спросил художник не без ехидства.
— Да, — сказала старая дама. — Смущена. Я думала о вас хуже.
Наступила пауза.
— Вам трудно себе представить, — сказала Кречетова с глубокой нежностью в голосе, — как вы мне были отвратительны.
— Ну вот, опять резкости, — сказал художник с усмешкой.
Со стороны это выглядело как любовное объяснение.
— Ну хорошо, — сказала начальница объекта. Это значило: с разговорами покончено, следует часть резолютивная. — Этот юноша — вы знакомы, кажется?..
Художник еще раз слегка поклонился Мите, причем ухитрился сделать это так, что Митя понял: он узнан и не забыт, а Кречетова не получила прямого подтверждения.
— Этот юноша — представьте! — помощник командира корабля. Как вы между собой договоритесь, меня не касается, но маскировка должна быть без щелей. Проверю.
— Милая женщина, — сказал художник. — Вы напрасно меня задираете. Я с большим уважением слежу за вашей деятельностью и склоняюсь к мысли, что ваша система имеет свои преимущества.
— Моя система? Интересно, в чем же заключается моя система?
— Насколько я могу судить, она заключается в том, чтоб не давать людям ни минуты покоя…
Митя не ожидал, что ему удастся так быстро провернуть задание. Было б грешно не воспользоваться случаем. Проводив Кречетову, он влетел
— А я вам говорю, — кричал комдив, размахивая руками, — Виктор — замечательный мужик. Выдающийся во всех отношениях. Я тебе так скажу (Борис Петрович частенько путал «ты» и «вы») — по части морской культуры мы все ему в подметки не годимся. Вот давай спросим у старпома. Ему ли не знать? Скажи ему, лейтенант, — он повернулся к Мите, — хорош у тебя командир?
— Я не жалуюсь, — сказал Митя.
— Стоющий мужик, верно?
— Очень даже.
Селянин отмахнулся:
— Запрещенный прием.
— Почему? — вскипел комдив.
— Станет он вам свое начальство ругать. Себе дороже.
— Пустяки. Он парень прямой. Верно, Тамара Александровна?
Тамара, сидевшая на тахте поджав ноги и не принимавшая участия в споре, зябко повела плечами.
— У вашего Горбунова интересное лицо.
— Не спорю, — холодно сказал Селянин. — Женщины вообще придают большое значение внешности.
— И все-то вы не то говорите. Я же не сказала, что Горбунов красив. Вы — красивее. А интересное лицо — это значит лицо интересного человека. Вот и все.
— Я не знал, что вы знакомы, — сказал Селянин. Он умел скрывать досаду.
— Почему вы думаете, что я с ним знакома?
— Вы с таким жаром его защищаете.
— Нет, я не знакома. Но ведь вы тоже с ним не знакомы, и мне непонятно, почему вы с таким жаром на него нападаете.
— Один — ноль. — Кондратьев захохотал, потирая руки.
Но Селянина было не так-то легко сбить.
— Вы правы, Тамара Александровна, — миролюбиво возразил он, — я его совершенно не знаю и, честно говоря, не стремлюсь. Но по роду моих занятий у меня довольно широкие связи в различных флотских кругах, и то, что я о нем слышу, мне мало симпатично.
— Уж будто, — проворчал комдив. — Неужели он такая известная личность?
— Очень известная, дорогой мой. Подписав это самое открытое письмо, он сделал себе неплохую рекламу.
— При чем тут реклама? Пока что он все выполняет.
— Возможно, — сказал Селянин. Он не рвался в бой, но на лице у него было написано: вы сами знаете, что я прав, и возражаете только для приличия. Митю это злило, тем более что упоминание об открытом письме отчасти достигло цели, разбередив старую царапину.
— Ну и что же вам рассказывали? — спросил он, стараясь быть таким же иронически-спокойным, как его противник.
— Мало ли что. Рассказывали, например — если неверно, пусть Борис меня поправит, — что Горбунов делал где-то тактический разбор вашей операции и докритиковался до того, что дискредитировал поход в глазах высшего командования.