Дом горит, часы идут
Шрифт:
В этом он весь. Выбирая между счастьем близких и далеких, он всегда предпочитает вторых.
Кстати, Биншток занимает место не только среди защитников, но и среди жертв.
Вот ведь как. Доктор дослужился до надворного советника, а тоже стоит в той очереди, в которой ждет своей участи его народ.
14.
Малеванка пошла в сторону площади. Вроде поток неуправляемый, но курс держит верно.
Главные события произойдут здесь. Уж очень
Словно две кипящие кастрюли стоят рядом. Бурлят и клокочут, но пока не выплескиваются наружу.
Ясно, что ждать недолго. Одно неосторожное движение, и что-то произойдет.
Полицейские, конечно, тоже тут. Посреди площади образовали живую цепь.
Уже говорилось, что стражи порядка больше всего любят присутствовать. Демонстрировать шашки, ордена и усы.
Так они стоят где-нибудь на бульваре. Наблюдают за идущей вокруг жизнью.
Больше всего им не нравятся резкие выражения. Если услышат что-то такое, сразу попросят сдержать пыл.
Мол, зачем же так? Нельзя ли без высказываний типа: “С вами, студенты, один разговор, – нож”.
Когда не упомянуто холодное оружие, то им не интересно. Пусть хоть жидами называют, даже бровью не поведут.
15.
Погромщик представляет погромщиков, а полицейский полицейских. Тут одного не отделишь от всех.
Коля и Биншток ни к кому не примыкают. Существуют совершенно независимо.
Если власть не способна договариваться, то они это сделают за нее. Сперва поговорят с одними, а затем обратятся к другим.
Евреи, конечно, согласятся. Поймут, что лучше разойтись, нежели поддерживать уровень озлобления.
Дальше придется идти к погромщикам. Уговаривать их опять стать прохожими.
Тогда и к евреям они отнесутся иначе. Будут заходить в их лавки не для разбоя, а по прямой надобности.
Ну там что-то приобрести. Пусть немного поторговаться, но так, чтобы никому не было обидно.
Все это произойдет потом… Сперва следует сделать пять самых опасных шагов.
16.
Надо было выбросить белый флаг, а Коля протягивал вперед руки. Как бы говорил: вот и все, с чем я иду к вам.
С такого движения начинается объятие… Впрочем, на его призыв громилы не обращают внимания.
Правда, силу чувствуют. Понимают, что без этого жеста он будет беззащитен.
Значит, надо сбить его с ног. Надавать таких тумаков, чтобы он забыл о благих помыслах.
Это тебе за то, что такой умный! Что желаешь счастья не только себе, но и другим!
Ну а это, так сказать, на третье. Если то были суп и второе, то это будет компот.
Ах, уже ничего не хочется? Наелся настолько, что не пошевелить ни рукой, ни ногой?
Прежде чем окончательно погрузиться
Тут трудно что-либо возразить. Если бы он мог, то сказал бы, что с этим согласен.
Ну что прибавляют национальность и партийность? Только слабые люди прячутся за эти формулы.
Он, Коля, не хочет так защищаться. Даже для ботинок с железными носами он совершенно открыт.
Что касается того, что хуже, то пусть будет хуже. Главное – не считать себя лучше других.
17.
Биншток тоже не остался без внимания. На него сразу набросились: “Вот жид – доктор, он вооружен!”
У доктора действительно было оружие. Правда, ничуть не более опасное, чем у Коли.
Тот же жест протянутых вперед рук – раз. Затем повязка с красным крестом.
Вкупе с просьбой о перемирии повязка подтверждала, что он представляет те силы, которые не укорачивают, а удлиняют жизнь.
Не имеет значения, под каким знаком экстерриториальность. Тут что красный крест, а что просто крест.
На поле боя независимость исключена. Это еще хуже, чем выступить за какую-то одну сторону.
Доктору сразу об этом напомнили. Причем было ясно, что это не вся сумма, а только аванс.
Даже тут проявилась склонность этих людей все делать неспешно и наверняка.
Это сегодня они погромщики, а вчера, к примеру, кто-то был столяром. С удовольствием выпиливал какую-то загогулину.
Сейчас он бьет, будто выпиливает. Старается не оставить ни одного свободного места.
Удивительно: на доктора сыплются удары, а он хочет разобраться. Спрашивает непонятно кого: почему так?
Вдруг в этом огненном потоке такое соображение: если всем известно, что он врач, то тут должны быть его больные.
Каждый когда-то маялся со своей хворью. Прямо в глаза заглядывал: не может ли доктор ему помочь?
Может, конечно. Уж какие сложные бывали случаи, а выход находился всегда.
Помимо капель и мазей, у него есть еще голос. Достаточно сказать, что все поправимо, и боль сразу отступает.
Теперь он сам пациент. Мысленно обращается к Самому Главному Доктору: “Сделайте что-то, мне плохо”.
18.
Тут какая-то рука изо всех сил толкнула Бинштока. В нескольких метрах от этого места он упал на мостовую.
Непонятно кого благодарить за дарованную ему жизнь. Ведь с одинаковым остервенением били все.
Что это за рука-предательница? Изменившая общей идее и решившая действовать в одиночку?
Наверное, дело в инстинкте самосохранения. Ведь у самых здоровых есть больные родственники.
Вот она и разжалась. Из твердой и острой превратилась в мягкую и податливую.