Дом без ключа
Шрифт:
Полковник пренебрежительно подергивает плечом.
— С моими связями! Что бы вас могло особенно заинтересовать?
— Россия.
— Мы мало что строим там.
— Сейчас!.. Дело идет к тому, что со временем Тодту найдется широкое применение. Не поверю, чтобы в штабах не принимали в расчет военную фортуну.
— Но почему Россия?
— Дешевые руки, минимум накладных расходов. Не мне вам объяснять.
— Вы просто Калиостро, господин Легран!
— Я что-нибудь угадал?
— Кое-что. Завтра я ознакомлю вас с одним проектом. Если он вам подойдет… На первых порах это будут опять бараки для саперов. Там, где
— Надо посмотреть. И, кстати, — ваш процент?
— Равноправное компаньонство.
— А мои французы?
— Это намек?
— Да, полковник. Где гарантии, что вы не отправите меня самого в гестапо?
— Я рискую большим — документы совершенно секретные.
— Слова… Если я решусь, то только тогда, когда заключу с вами письменное соглашение, где черным по белому будет сказано: вы поставляете информацию, я плачу вам пятьдесят процентов с каждой успешной сделки.
Теперь колеблется полковник, но недолго — соблазн слишком велик.
— Хорошо, — говорит он и пытается изобразить улыбку. — Надеюсь, цемент забыт?
— Разумеется…
Не подавая руки, Жак-Анри провожает полковника до двери и, вернувшись, присаживается на подоконник. Это его любимая поза, привычная с детства. Несколько минут он сидит, бездумно вычерчивая на стекле длинный лошадиный профиль. Потом зовет Жюля.
— Что ты ему сказал? — с порога спрашивает Жюль. — На нем лица не было.
— Вот как? Очень жаль: у нашего нового компаньона должно быть всегда приличное лицо!
— Значит, плакали тридцать тысяч!
— Нисколько! Они пошли на дело.
— Ты за этим меня звал?
— Нет, старина, конечно, нет… Это правда, что Рейнике в Париже?
— К сожалению.
— Хотел бы я знать, что ему нужно здесь?
— Попробуем выяснить. Тот наш парень на телефонной станции может иногда подключаться к линии и слушать домашние телефоны гестапо. Он знает немецкий.
— Рейнике живет в Булонском лесу?
— Пока не установил. А твой полковник не поможет нам?
— Он пригодится для другого.
Жюль щелкает пальцами.
— О-ля-ля, большие замыслы?
— Очень большие. Кажется, немцы проектируют на востоке оборонительные рубежи. Это что-то новое… Завтра узнаю подробности.
— Полковник?
— Привыкай говорить: наш компаньон.
— Звучит многообещающе.
Смех Жюля заразителен — это смех человека, который ничего не делает наполовину; все — и горе, и радость, и тревогу — принимает как свое личное, даже если они касаются другого. Без его дружбы Жаку-Анри было бы втрое трудней. Сейчас особенно. Абвер вовсю ведет охоту. 621-я рота радионаблюдения почти полностью перебралась в Париж и, в довершение всего, как снег на голову, из Берлина свалился штандартенфюрер Рейнике. Жак-Анри получил предупреждение о его приезде, но в известии нет ни слова о том, с какими планами прибыл штандартенфюрер и каков круг его полномочий.
Жак-Анри жирно заштриховывает профиль на стекле.
— Не нравится мне все это…
— Почему?
— Интуиция, Жюль.
— Ты просто устал.
— Не то… Пора подумать о резервных группах. На всякий случай… Запроси Центр, может ли он дать нам трех-четырех радистов?
— Хорошо.
— И еще — передай Полю, чтобы был осторожен. Мне кажется, что немцы недолго будут церемониться
— У них все в порядке — у Поля и Жаклин.
— В свое время мы с тобой считали, что и в Брюсселе все нормально.
— Я предупрежу.
— Десятого я еду в Марсель, — говорит Жак-Анри.
— Ты видел газеты?
— Да… Сталинград?..
— Центр просил нас…
— Знаю, Жюль. Мы делаем все, что можем.
— Почему мы не там?!
Жюль не ждет ответа. Тяжело ступая, идет к двери. Останавливается и говорит с сухой интонацией прилежного секретаря:
— Значит, десятого? Заказать билет?
4. Ноябрь, 1942. Марсель, рю Жарден, 21
Все небо уже неделю будто налито свинцом, но дождей нет. Мейснер с утра надевает плащ, чтобы в середине дня снять его и таскать в портфеле. У него пониженное давление, и он чутко реагирует на погоду. Вчера пришлось израсходовать пятьдесят франков на врача — Мейснеру показалось, что сердце начинает пошаливать. Врач осмотрел его и ослушал, приложив ухо к мохнатой груди, и вместо рецепта посоветовал не злоупотреблять коньяком. Мейснер рассвирепел: он и раньше пил умеренно, а в Марселе не пропустил и рюмки. Француз, очевидно, угадал в нем по акценту немца и не упустил случая поиздеваться. Эта шуточка дорого ему обойдется: Мейснер пометил в блокноте адрес врача и сообщил его ребятам из казарм Дуан. Ребята обещали не забыть и пожаловались, что Марсель кишмя кишит красными. Даже супрефект полиции ненадежен и при попустительстве бездельника префекта делает все, что заблагорассудится. Казармы Дуан, где гестапо имеет филиал под вывеской группы комиссии по перемирию, буквально лихорадит из-за отсутствия контакта с местной полицией.
Мейснер и сам невысокого мнения о полиции и старается иметь дело с жандармерией, куда Гаузнер дал ему рекомендательное письмо с подписями своей и штандартенфюрера Рейнике. В этом письме ни слова не говорится о сути миссии Мейснера и только содержится просьба оказывать ему содействие, но жандармский полковник оказался догадлив и в своей готовности услужить превзошел все мыслимые пределы. Он даже выдал Мейснеру три номерных знака на машины, не спросив, кому и зачем они нужны. Теперь автобусы с пеленгаторами, пришедшие в октябре своим ходом из Парижа, ползают по улицам Марселя, не привлекая внимания. Сам Мейснер ездит в маленьком «пежо» с брезентовым верхом. «Пежо» юрок и быстр и обладает одним недостатком: прежний владелец окрасил его в желтый цвет, и машина, где бы она ни появилась, тут же становится объектом любознательности зевак.
В удостоверении Мейснера сказано, что он является уполномоченным комиссии по перемирию, и оно, словно «сезам», открывает любые волшебные двери. В казармах Дуан его снабдили талонами на бензин, и Мейснер разъезжает сколько требуется; в иные дни спидометр «пежо» наматывает до трехсот километров. Переговоры, которые Мейснер ведет с самыми различными людьми, требуют дипломатической гибкости и мобильности. Легче всего договариваться со старыми осведомителями политической полиции, чьи адреса даны все тем же предупредительным полковником. С ними Мейснер не церемонится, зная, что все дело в цене. Франков ему не жаль.