Дом без хозяина
Шрифт:
В этот момент к дому подъехало такси из города, и он испугался: наверное, сейчас что-то случится, если уже не случилось. Из машины вышли бабушка и мама Мартина. Бабушка, не вынимая изо рта дымящейся сигареты, громко сказала шоферу: «Подождите здесь, голубчик», – и побежала к крыльцу. Лицо у нее было красное, сердитое.
– Альберт! Альберт! – закричала она на весь двор.
Люди в ресторане повскакали с мест, бросились к окнам. В окне кухни показались испуганные лица кельнерши и матери Альберта, а сам Альберт выбежал во двор с газетой в руках. Увидев бабушку, он нахмурился
– И ты ничего не хочешь предпринять? – сказала бабушка, яростно стряхивая пепел с сигареты. – Тогда я сама поеду туда и убью его собственными руками! Поедешь ты со мной или нет?
– Поеду, поеду, успокойся! – устало сказал Альберт. – Но что в этом толку?
– О чем только все вы думаете? – сказала бабушка. – Садись в машину!
– Как хочешь, – сказал Альберт.
Он положил газету на подоконник, влез в машину, открыл изнутри заднюю дверцу и усадил бабушку рядом с собой.
– Ты, значит, останешься? – уже из машины крикнула бабушка матери Мартина.
– Да, я подожду вас здесь, – ответила та. – Не забудьте захватить мой чемодан, слышите?
Но шофер уже выехал со двора. Вскоре такси скрылось за поворотом. Колокола умолкли, и мать Альберта сказала матери Мартина: «Заходите, что же вы?» Та кивнула и сказала кельнерше: «Дайте-ка мне девочку!»
Кельнерша поставила Вильму на подоконник. Генрих очень удивился, увидев, как мать Мартина ловко взяла ее на руки и, улыбаясь, вошла в дом.
Потом зацокал целлулоидный мячик и донесся смех Вильмы. Хорошо это все, славно, но только не для него.
В ресторане затянули песню: Милый лес, родимый лес, краше всех земных чудес! Из кухни в зал прошла кельнерша с подносом, уставленным пивными кружками. Мать Альберта на кухне вскрыла большую банку с консервированными сосисками, потом стала готовить салат. На веранде смеялась мать Мартина. Смеялась и Вильма. Генрих удивился: мать Мартина показалась ему вдруг такой хорошей и доброй.
Да, все здесь хорошо, но ему от этого не легче. Ведь сейчас его мама «сожительствует» с кондитером. Она променяла Лео на кондитера. Это хотя и выгодно, но ужасно!
На дороге напротив дома остановился желтый почтовый автобус. Распахнулись дверцы, на землю спрыгнул Глум и помог сойти Больде. Больда подбежала к открытому окну кухни и воскликнула громко:
– Что-то теперь будет?
Но мать Альберта, улыбнувшись, ответила:
– Ничего там не случится! А ты вот скажи лучше, где я вас всех спать положу?
– Я не могу успокоиться, просто места себе не нахожу, – сказала Больда. – Ах, я и на старой кушетке высплюсь.
Глум засмеялся и сдавленно прохрипел:
– На полу! Солома есть?
Потом он с Больдой отправился в церковь, чтобы позвать Вилля и Мартина.
Милый лес, родимый лес, краше всех земных чудес! – пели в ресторане, а мать Альберта на кухне вилкой выуживала из банки большие розовые сосиски.
С веранды донесся
– Не подходи так близко! – закричала она и тут же засмеялась неприятно и резко. Генрих испугался и, обернувшись, увидел, что Вильма, бежавшая к утиному ставку, остановилась, услышав окрик, и засеменила обратно. Мать Мартина подозвала его к себе, взяла его за руку и спросила:
– Ты играешь в пинг-понг?
– Плохо, – ответил он. – Я как-то пробовал играть.
– Давай, я научу тебя, хочешь?
– Да, – сказал он, хотя играть ему не хотелось.
Она выдвинула стол на середину веранды, снова укрепила сетку и подняла лежавшие на полу ракетки.
– Становись вот здесь, – сказала она и показала, как надо подавать мяч.
Удар был сильный, мяч пролетел высоко над сеткой, и Генрих легко отбил его.
Вильма ползала по полу и радостно повизгивала. Ей очень нравился белый летающий мячик. Каждый раз, когда он падал, она поднимала его и несла к столу. Но отдавала она мячик только матери Мартина, а не Генриху.
Все время Генрих думал о том, что его мама сожительствует сейчас с кондитером. Это было очень скверно, и казалось ему куда более безнравственным, чем сожительство с Лео.
Колокола вновь зазвонили мерно и торжественно, священник сейчас благословляет паству. Потом курят ладан и поют «Tantum ergo». Он пожалел, что не пошел с Мартином, они стояли бы с ним рядом в полутьме между исповедальней и дверьми.
Генрих быстро усвоил, что мяч надо подавать резким и сильным ударом. Несколько раз ему уже удалось так подать мяч, что мать Мартина не смогла его отбить. Она засмеялась, но стала играть с ним всерьез, лицо ее приняло сосредоточенное выражение.
Трудно было следить за полетом мяча и вовремя отбивать его. Генрих думал совсем о другом: об отце, о дядях, о кондитере, который сейчас сожительствует с его мамой. А у Мартина мама красивая, высокая, стройная, белокурая. Теперь она очень нравилась ему, особенно когда, не прерывая игры, вдруг поворачивалась к Вильме и ласково улыбалась ей. Вильма сияла, ей это тоже очень нравилось.
Улыбка у мамы Мартина была светлая, такая же хорошая, как и все здесь, – как звон колоколов, как запах сдобного теста. Все это ему здесь дарили – и улыбку и колокольный звон, – и все же подарок оставался чужим. Ему снова вспомнился запах Лео – запах туалетной воды и помады, вспомнилась и его пилочка для ногтей. Она останется теперь навсегда у мамы в шкатулке с нитками.
Он стал играть внимательней, старался подавать мячи резко и сильно. Мячи пролетали низко над сеткой, и мама Мартина еле успевала отбивать их.
– С тобой, дружок, шутить не приходится! – сказала она.
Но вскоре все вернулись из церкви, и им пришлось прекратить игру. Мартин бросился к матери и крепко обнял ее. Глум сдвинул столы на веранде, а Больда накрыла их большой зеленой скатертью и расставила тарелки. Свежее, только что сбитое масло влажно поблескивало в масленке.
– А сливовое варенье ты и забыла! – сказал Билль сестре. – Ребята его очень любят!