Дом аптекаря

Мэтьюс Эдриан

Никаких следов звенящего цепью и ядром призрака. Даже температура заметно не понизилась.

Рут вздохнула.

Встреча с Сандером стала бы последней каплей. Здесь и без него, как было установлено раньше, хватало призраков. Двух вполне достаточно, если только Всевышний, руководствуясь некими одному ему известными причинами, не решил перевести в дом на канале весь наличный состав чистилища.

Самое простое объяснение — Лидия, вопреки всем своим жалобам на слабость, поднималась на второй этаж. В конце концов, это же ее дом. Второе еще проще —

она, Рут, включила свет, когда ночью спешила наверх, чтобы сверить картину с чердачной комнатой. Хорошее объяснение, да вот какая неувязочка — выключатель в комнате, а не на площадке, а заглядывать в комнату по пути наверх у нее не было ни малейших оснований. К тому же и память категорически отказывалась признавать такой факт.

Рут начала спускаться.

В начале последнего лестничного пролета пришлось остановиться и снять шлепанец, чтобы вытряхнуть крошечный камешек. Она сделала еще один шаг уже без шлепанца и тут же остановилась.

Лестничный ковер был сырой.

Рут включила фонарик, наклонилась и потрогала ковер рукой. Так и есть. Сырость поднималась снизу, от канала. На какой-то ранней стадии человеческой истории — например, на стадии амфибий — Амстердам, возможно, и был вполне пригодной средой обитания. Но потом он явно сделал шаг в сторону от общего эволюционного пути. Возможно, переезд в Питсбург — не такая уж плохая идея.

Рут надела шлепанец и вернулась в спальню.

— Ты другая, — заметил Майлс.

— Волосы.

— Пожалуй, не только волосы.

— Ладно, так и быть, признаюсь. Мне сделали лоботомию. Черные волосы призваны прикрыть шрамы.

— Как себя чувствуешь?

— Как ни странно, всем довольна.

— Только не увлекайся операциями. За этими врачами глаз да глаз нужен. Все начинается с безобидного пирсинга, а потом чик-чик… Говорю тебе, они все охотятся за человеческими органами.

— Кто бы говорил — мистер Серьга-в-Ухе. Успокойся, я пошутила.

— Странная штука чувство юмора. У меня был приятель, водитель катафалка. Любил раскатывать по улицам, пугать прохожих. А как еще себя рекламировать? — Майлс положил руку на грудь и изобразил умирающего. — Так вот для него не было большей радости, чем видеть их перекошенные физиономии. Однажды он написал письмо хозяину фабрики игрушек, интересуясь, почему в детских наборах автомобилей нет катафалка. Ответа, по-моему, так и не дождался.

Из музея отправились прямиком домой.

Соизволившая подняться Принчипесса встретила их с поднятым хвостом.

— Уж лучше б она его не задирала, — сказал Майлс. — У меня такое чувство, что кто-то все время пытается нас сфотографировать.

Плюхнувшись в кресло, он подобрал с пола перевязанный нитками бумажный комочек, с которым играла Принчипесса, и покачал им перед носом котенка. Принчипесса попыталась схватить его лапой. Майлс включился в игру, которая закончилась тем, что бедняжка едва не свалилась от головокружения.

— Не мучь животное, — бросила Рут, ставя на плиту воду

для чая.

Но Майлса было уже не остановить. Сделав на ленточке петлю, он ловко накинул ее Принчипессе на хвост, и кошка закружилась, пытаясь схватить постоянно ускользающую бумажную мышку.

— Мерзкий содомит!

Майлс наблюдал за Принчипессой с равнодушием ставящего опыт ученого.

— У этого котенка мозг, как у амебы.

— Мне больше не о чем с тобой говорить. Подожди, вот только доберусь до твоего Свеекибуде!

Подхватив на руки котенка, она размотала ленту и швырнула бумажный комочек в Майлса, целя в голову.

— А вот так! — Он неожиданно ловко поймал снаряд одной рукой.

Принчипесса устроилась на полу и принялась облизывать лапки. Потом зевнула, потянулась как ни в чем не бывало — выгнув спину и грациозно приподняв заднюю лапу — и с королевским достоинством вышла из комнаты.

— Вообще-то надо было бы вылить все это тебе на голову, — проворчала Рут, передавая Майлсу кружку. — Подожди, тебе это еще зачтется. Как обращаешься с кошками в этой жизни, так с тобой будут обращаться в следующей.

— Хорошая порка никому еще не повредила, согласна? — Майлс отхлебнул чаю, удовлетворенно вздохнул и стал распутывать узелок.

Рут отошла к столу и включила компьютер. Было еще рано, но они собрались сходить вечером в кино. Она пролистала афиши кинотеатров.

— Снова «Вспомнить все». Или вот еще… ретроспектива Годара в «Критерионе». Ты ведь обожаешь французских интеллектуалов.

— Не по моему уму.

— Да, тут ты прав. Это все равно что смотреть, как портятся бананы. Но есть и большой плюс — всегда можно вздремнуть, не боясь, что что-то пропустишь, — бросила Рут, прокручивая киноафишу. — Что-то китайское о производственных отношениях на провинциальной фабрике по пошиву спортивной одежды. Наверное, смешно.

Майлс не отозвался.

— Есть альтернативный вариант — можно никуда не ходить. Если хочешь праздника, сыграем с Лидией в скрэббл. Ставлю десять к одному, что старуха положит тебя на лопатки.

Снова молчание, совершенно нехарактерное для Майлса. Она обернулась. Он сидел, склонившись над листком бумаги.

— Майлс?

Голова осталась неподвижной, но глаза посмотрели в ее сторону. В них прыгали искры, чего Рут прежде никогда не замечала. Что-то новое пробудилось в нем. Что-то особенное, незнакомое. На раскрасневшемся лбу, ровно посередине, проступила похожая на изогнутый кабель вена.

Майлс не двигался.

Рут поднялась и подошла к нему. Взяла лежавший на колене разглаженный листок и вернулась к столу, не спуская с Майлса настороженного взгляда — от такого чего угодно можно ожидать. Бумага была старая, пожелтевшая и немного сырая, что спасло ее от ломкости, хотя уголки уже рассыпались. Сначала Рут обратила внимание на почерк — энергичный, крупный, летящий — и только потом на слова. Похоже, это была верхняя половинка письма. Сердце подпрыгнуло, словно собралось выскочить из груди.