Доля ангелов

Веста А.

— И что за раритеты так тщательно хранил Оскар Вольфович?

— Большая коробка с мемуарами, газетными и журнальными вырезками, цирковыми афишками, а также старинная резная трость.

— Да небогато… И какова их дальнейшая судьба?

— Трость, вероятнее всего, поступит в антикварный магазин, а мемуары… Кому они нужны в наше время…

— Скажите, а я могу стать потенциальным наследником вместо брата?

— Конечно!. Если докажете свое родство с Горским в сроки, указанные законом, и оплатите налог.

Я предложил Спартаку Петровичу сократить формальности и начать с уплаты налога. Так я заполучил мемуары и трость как предметы, не представляющие исторической

ценности, но дорогие как память. И поверьте, сумма, за которую мне удалось уладить формальности, была не так велика, как того требует современный роман, рассчитанный на читателя с воображением.

Итак, в моих руках кипы пожелтевших листков, упакованных в опечатанную картонную коробку, и резная полированная трость в индийском стиле. Неизвестный мастер изобразил змея, вставшего на собственный хвост, а равнодушной змеиной морде он даже ухитрился придать выражение мудрости и всеведения.

Остаток дня я посвятил экскурсии по городку с посещением памятных мест, овеянных дыханием любовниц былых времен, включая Даму с собачкой. Времени до автобуса было предостаточно, и я решил заглянуть в милицию. Первый же хмурый майор в курилке оказался следователем, ведущим дело о смерти фокусника.

Я представился дальним родственником Тайбеле, возможным наследником сгоревшего домика у моря. Через четверть часа я уже угощал майора Леонова в летнем ресторане со всей щедростью столичного гостя.

Мы сидели в полотняном балагане на вылизанной ночным штормом набережной. Вокруг с криками летали жирные чайки.

— За день до смерти Тайбеле доставили посылку… — под грохот прибоя рассказывал Леонов. В его глазах зажегся желтый охотничий огонек. От хмурого вида и следа не осталось. — …Бандерольку с липовым обратным адресом. Никогда не видел ничего подобного. Представь себе высохшую ржаную лепешку с потрескавшейся коркой.

— Оскар Вольфович отравился лепешкой?

— Нет. Эта штука оказалась твердой как камень, пришлось ножовкой пилить, чтобы отправить кусок на экспертизу. И что оказалось? Первое, лепешка эта испечена в глиняной печи. Второе, этот вид злаков встречается только в горных районах Тибета, Индии и Пакистана, и, наконец, трещины на корке — буквы!

Кстати, в день убийства некий гражданин Пакистана был задержан дорожной инспекцией на Симферопольском шоссе и сразу отпущен. Паспорт на поверку оказался поддельным, но поймать его вторично не удалось. Похоже, он дал хорошую взятку. Я сразу догадался, что в хлеб впечатано послание и запросил Симферополь. У них там есть специалисты по криптографии. Оказалось, что на хлеб нанесены руны, но не обычные, а какие-то особенные, короче, расшифровать текст не удалось.

— А можно увидеть это печное изделие?

— Оно в моем сейфе.

Я посмотрел на часы: до автобусного экспресса в столицу Крыма оставалось полтора часа, и я не стал настаивать на повторном освидетельствовании вещдока в пользу еще одного бокала «Крымского».

— Этот Тайбеле странно закончил свою карьеру, — следователь оказывал мне полное доверие, рассказывая подробности дела. — Я запросил о нем спецархив в Москве. У разведчиков кое-что имелось на вашего чудака!

— А почему чудака?

— Он в последние годы по здравницам ходил, фокусы показывал, но не за деньги, а из любви к искусству. А за месяц до смерти такое отчудил, что если дать делу ход, поместили бы его в местную психушку на полный пансион. Странный был старик. Стая дельфинов у него была своя, ручная. Бывало он на берегу сядет, тросточкой по воде водит, а дельфины, как в цирке по кругу плавают, выпрыгивают из воды и сальто крутят!

И все бы ничего, да на

той неделе депеша из Москвы пришла. «Центральный архив ФСБ сообщает…» Если непредвзято посмотреть — ничего особенного, обычная анонимка времен застоя, но если вдуматься…

Через полчаса мы продолжили наш «симпозиум», что на языке древних римлян означает «чинное возлияние», в кабинете Леонова. Письмо анонима не было перлом этого жанра, но дышало неподдельной злобой:

Москва.

Комитет Государственной Безопасности.

Главному.

От доброжелателя.

15 июня 1958 г.

«Довожу до вашего сведения происшествие, имевшее место быть на гастролях цирка-шапито. По преступному умыслу оно не попало в газеты и не обсуждалось общественностью. Во время представления шапито знаменитый факир Оскар Тайбеле вынул из своего волшебного сундука отрезанную женскую голову и с полминуты демонстрировал ее зрителям, вернее, сам разглядывал ее на глазах потрясенного зала. В рядах началась паника, свет погас, и когда спокойствие все же было восстановлено и на арену выпустили дрессированных медведей, публика продолжала покидать зал. Деньги за испорченный иллюзион администрация цирка не вернула, выдав возмущенным гражданам контрамарки на заключительное представление.

Попрошу проверить все вышеизложенные факты и сделать необходимые выводы.

P. S. Рубин на факирской чалме этого чудодея, возможно, похищен из Гохрана.

Аноним»

— Стукачок еще старого закала. Такие в тридцать седьмом половину страны в лагеря отправили… А вот и та самая лепешка, — следователь достал из сейфа экзотический артефакт.

Я долго разглядывал лепешку из муки грубого помола с загнутыми вверх краями. Вся ее поверхность была испещрена чертами и резами, как новгородская береста. На всякий случай я попросил у Леонова фотографию лепешки, надеясь на досуге заняться ее расшифровкой.

— У вас есть флэшка? — поинтересовался Леонов.

Я молча кивнул.

— Ну, тогда нет проблем.

Он достал цифровой фотоаппарат и сделал несколько снимков, под разными ракурсами поворачивая «коржик» в свете настольной лампы:

— Готово!

Мы скачали фотографии на флэшку, и я продолжил расспросы.

— А что же отчудил старичок перед своей безвременной кончиной? — поинтересовался я, надеясь месяца за два состряпать из этого всего приличный детектив.

— Письмо написал самому Президенту.

— РФ?

— А какому еще, не Ющенке же… Да еще «передать в собственные руки». Пусть спасибо скажет, хотя он уже ничего не скажет, что мы его самого никуда не передали.

— А это письмо, где оно?

— В спецотделе. Там таких писем знаешь сколько… Мы с ним по-дружески побеседовали, но старик совсем чокнулся. «Обладаю, — говорит, — тайной мирового значения. Выдайте визу на проезд до Тибета». Ну, в общем, как в песне: «Отпустите меня в Гималаи!»

— Да, неприятное совпадение: едва человек заявляет о тайне, как вскоре умирает.

— Старенький он был, восьмой десяток разменял, заговариваться начал, отсюда и всякие тайны.

Через полчаса, после трех тостов, когда я еще ближе узнал этого милого человека, я даже признался ему, что пробовал писать детективы, но пока не нашел своего золотоносного героя: мечущего искры обаяния, невозмутимого мужественного красавца, русского «терминатора», взламывающего пин-коды и неприступные женские крепости. Я честно искал «реального пацана» среди братков и юных отказников, среди исполняющих свою карму ментов и следаков, но ни один не зажег священного огня ни в моей душе, ни в сердце читателя.