Долина в огне
Шрифт:
Он поглядел на жену. Лицо ее было ясно и спокойно, но она покачивала головой, подперев щеку рукой, поникнув, словно в глубокой печали. Она закрыла глаза, и, когда открыла их вновь, на ресницах ее дрожали слезинки.
— Я не могу объяснить вам, почему я так чувствовал, — продолжал отец тихо, приглушенным голосом. — Я был молод и кулаком мог свалить с ног быка. — Джой поглядел на его кулак, и отец, перехватив его взгляд, поднял кулак и потряс им. Его кулак показался огромным даже Бенедикту. — О чем были мои думы в те дни? — вскричал отец со страдальческим выражением. Он поднял глаза к потолку и затаил дыхание, как будто силясь что-то вспомнить. — О чем были тогда мои думы? — повторил он шепотом. — Теперь трудно вспомнить. У меня был дом, жена, дети; у меня была работа —
Мать помешивала суп. В комнату ворвался дребезжащий гудок завода, и одновременно с ним они услышали резкий свисток паровоза, тянувшего состав вагонеток с горячим шлаком. Мать зачерпнула полную ложку супа, дала попробовать Джою и ждала, приподняв брови, пока он вдумчиво не распробует и не кивнет в знак того, что суп готов.
— В первые годы, — продолжал отец почти про себя, прикрыв глаза, — в первые годы я все прикидывал и подсчитывал: если я работаю целый год, — а в день мы зарабатывали четыре доллара при шестидневной неделе, сколько же я зарабатываю?
Но прежде чем Бенедикт успел ответить, он ответил сам:
— Значит, я зарабатывал в год тысячу двести сорок восемь долларов. — Он кивнул Бенедикту. — Да, да, — сказал он уверенно, — это правильно. Я сам научился считать. Сначала на пальцах. Гляди, Джой! — отец легонько толкнул локтем в бок подошедшего Джоя и вытянул вперед свои крепкие, сильные пальцы, почерневшие на концах. — Сколько? — спросил он, и Джой прошептал: «Пять». — Хорошо, — похвалил отец, похлопав его по руке. — Тебя научили считать в школе, а я научился сам! А потом я научился писать. Знаешь, как? — спросил он отрывисто. Джой недоуменно пожал плечами. Отец показал на календарь, Бенедикт следил глазами за его пальцем, а затем поднял взгляд выше, к распятию. — А вот как: садился к столу с карандашом и оберточной бумагой из мясной лавки, как маленький мальчик, как Джой, — он подтолкнул Джоя, — и срисовывал буквы и цифры, и надоедал людям на заводе. Я говорил: «Мистер...» — и тут он не только перешел на ломаный английский язык, нарочно утрируя его, но и лицо его приняло заискивающее полутупое, полусмиренное выражение, которое бывает у новичков, изо всех сил старающихся понравиться начальству. «Мистер, — сказал он жалобным голосом, в котором, однако, сквозила издевательская нотка. — Мистер, помогать мне, мистер босс». Он опустил плечи и сгорбился, лицо его расплылось в простодушную, глуповатую улыбку. «Мистер, я забывать очки, не могу читать это. Вы сказать новый рабочий, что это написано, какая буква?» — Он посмеивался себе под нос, и Джой смеялся тоже, и мать засмеялась. Все, кроме Бенедикта. — И я показывать ему мою бумагу, — продолжал отец по-английски. — И он говорить, где какая буква, и я слушаю и помню. — Он обратился к обоим мальчикам: — Вот как я учился читать!
Потом отец помолчал немного, подумал и сказал уже по-литовски:
— Как красиво тогда было в долине! Сюда отовсюду приезжали художники рисовать. Все было совсем иначе, не так, как теперь. Я скопил деньги, купил этот дом. Я сделал погреб, покрасил его, зацементировал; я вскопал землю под огород. И я платил за дом. Каждый год я вовремя вносил плату и проценты платил. Я платить, платить, все время платить, — прибавил он по-английски. — Благодарить вас, благодарить вас, — мне сказал Банк, — благодарить....
Он уронил руки на колени и, словно устав от собственного рассказа, сказал по-литовски:
— А теперь Банк говорит: «Убирайся вон!»
На кухне воцарилось
— Мне нужно идти, — сказал он. — Я опаздываю.
Отец кивнул ему.
— Да, ты опаздываешь, — проговорил он. — До свидания, — добавил он церемонно. — Благодарить вас тоже. — И поклонился.
Когда Бенедикт подошел к двери, отец сказал:
— Спроси своих священников, что мне теперь делать?
— Я вернусь к ужину, мама, — пообещал Бенедикт.
Бенедикт пошел в церковь не сразу. С того дня как исчез Винс, он никогда не забывал о нем и не переставал его искать. Ему казалось, что, если бы только ему удалось найти Винса, он сумел бы растолковать ему, как установить мир в доме, что нужно сделать, чтобы хоть как-то поладить с отцом, или же, в случае неудачи, как найти утешение в церкви по его, Бенедикта, примеру. Так или иначе, но он чувствовал, что мог бы приобщить Винса к тому, что обрел сам. Он привел бы его как-нибудь вечером в пустую церковь, где не было бы никого, кроме них двоих. И в молчании, коленопреклоненные перед образом Христа, они дождались бы прихода отца Брамбо. И он пришел бы, чтобы поведать Винсу своим тихим, серебристым голосом о боге и о его сыне Иисусе Христе, который родился в семье плотника и жил среди простого люда.
Отец Брамбо разъяснил бы Винсу, что все они сыны божии, иисусы христы, сочетающие смертную природу с бессмертной, обреченные прожить на земле положенное время, прежде чем вознестись на небеса и предстать перед лицом господним. Ведь дело господа бога и его сына Иисуса Христа было делом церкви здесь на земле, а также и его, Бенедикта, делом. Он жаждал рассказать Винсу о своих самых сокровенных мечтаниях и стремлениях, чтобы Винс понял, как он был не прав, насмехаясь над ним; он указал бы Винсу, как надо жить, чтобы оба они могли ладить со своими домашними, повлиять на отца, облегчить судьбу всей семьи и снова обратить их всех к богу, а тогда в доме установится мир и все они станут любить друг друга. Винс, конечно, отзовется! Узрев величие деяний господних, он пожалеет о жизни, которую вел; он вернется в лоно церкви, станет еженедельно исповедоваться и причащаться, отречется от тех, кто будет тянуть его назад, к прежнему образу жизни. Все изменится к лучшему. Бенедикт твердо верил в это: ведь он так хотел этого и так горячо об этом молился!
За старым сараем, там, где Бенедикт продал двум старьевщикам, занимавшимся сбором и продажей лома, свой канделябр и остальную рухлядь, он наткнулся на компанию парней, игравших в кости. Они толпились позади сарая, некоторые из них сидели на корточках, другие стояли. Вид у всех был настороженный, — шла незаконная игра. Среди этих юнцов были и взрослые мужчины, в хорошо сшитых костюмах и элегантных шляпах; золотые часы поблескивали у них на запястьях. Голоса собравшихся звучали хрипло и приглушенно; казалось, при первом же знаке тревоги они исчезнут, как тени.
Бенедикт, робея, направился к ним. Он долго колебался, прежде чем принял решение поискать брата в разных злачных местах, где, как ему было известно, бывал Винс. Сердце Бенедикта учащенно забилось, когда он приблизился к игрокам. Из глоток сих великовозрастных детин непрерывно вырывались ругательства, от сигарет, которые они не выпускали изо рта, вился дым. Разговор их то и дело сворачивал на скабрезные темы, и Бенедикт весь сжался, будто вступил в запретную зону. Вся компания с величайшей внимательностью, словно загипнотизированная, глядела туда, где на голой земле ловко отплясывали белые игральные кости.
Если бы в этот момент Бенедикт увидел среди них Винса, он страшно огорчился бы. Он подошел ближе и стал молча наблюдать. Он увидел друга Винса — Поджи. Это был парень с переломанным носом, немного старше Винса, с раскосыми, бегающими глазками и пухлым, как у ребенка, ртом. Он упрашивал хриплым голосом: «Ну же, мои малютки, слушайтесь меня, будьте умницами!», дул на кости, перекатывал их в ладонях.
— Восьмерка! Черт побери! — воскликнул он и потер кости меж ладонями.
— Этот пижон думает, что выиграет, — бросил парень постарше, не вынимая изо рта сигареты.