Долгое дело
Шрифт:
– Наверное, от плохих людей...
– От них ли?
– Ну, и от нас самих.
– Мы считаем, что наши неприятности от подлецов, от материальных недостатков, от погоды, от невкусного обеда... Юрий Артемьевич, а может быть все они от несовпадений? Одних лишь несовпадений взглядов, характеров, способностей и настроения?
– Надо подумать.
Прокурор легонько зацепил нос, высветлив лицо ватным благодушием. Он ждал хорошего дня. Синего неба и теплого солнца, которые теперь нежили город. Спокойной работы без невероятных происшествий, без руководящих визитов и без грозных жалоб.
– Лучшее лекарство от всех бед, Сергей Георгиевич, творческая работа.
– А работающие творчески - счастливы?
– Творец всегда счастлив.
– Допустим, сотворил автомобиль... Мещанину, который его купил для престижа и спесиво ездит, себя показывает и кислород жжет. Творец счастлив?
– Вещи производят не только для мещан.
– Вещи, вещи... В этом есть что-то унизительное, Юрий Артемьевич. Всю жизнь насыщаться вещами самому и насыщать других.
– Работа на радость людям не может быть унизительной.
– Мне, вам, всем дадена жизнь. И мы ее тратим на изготовление вещей. Ведь это же страшно...
– Без материального производства человечество не проживет.
– Но материальное производство ведь только для того, чтобы существовать, чтобы выжить. И опять вечный вопрос - для чего выживать?
Впервые спорил он легко, как плыл по течению. Впервые спорил с прилипшей улыбкой, которая показалась бы надменной, не знай Беспалов ее истоков.
– Юрий Артемьевич, по-моему, вещизм - это детская болезнь человечества. Чем оно больше будет умнеть, тем меньше будет производить. Впрочем, как и сейчас... Богат вещами - беден духовно. И наоборот.
– И тогда, по-вашему, не будут работать?
– Почему же... Но эта работа будет для главного, для смысла жизни. Вот тогда работа сама станет смыслом жизни.
– Который вы не знаете?
– Который я не знаю.
Но иногда Рябинину казалось, что он его знает. Вернее, он к нему часто, может быть ежедневно, приближается, почти касаясь какой-то неосязаемой своей частицей... Только не разумом, поэтому не может схватить, упуская туда, откуда приходят к нам мысли и куда уходят. И заметил, что он ближе всего к познанию в свои тяжкие минуты. Вот и в прошедшие дни что-то мелькало, где-то подходило, когда-то прикасалось...
– Как там Калязина?
Рябинин, душимый радостью, восторженно смотрел на прокурора, который за все это время ни разу не спросил о деле. И вот только сейчас, после спора, заверенный улыбкой следователя...
Рябинин начал рассказывать, прислушиваясь к бушующей в нем радости. Ему казалось, что и Беспалов к ней прислушивается, - иначе бы не улыбался.
– Всего, Юрий Артемьевич, у нее четыре преступления...
– Потерпевшие опознают?
– Без сомнения.
Распахнутый портфель так и лежал на столе, источая запах окрепшего лета. Рябинин схватился за уголки и высыпал все яблоки на свои бумаги:
– Берите же! Знаете, в Англии есть обычай... Если врач не любит яблоки, то его вешают.
И з д н е в н и к а с л е д о в а т е л я. Все от несовпадений. Может быть вернее, от несовместимости. Откуда же она, эта несовместимость? Я думаю, в основе человеческой несовместимости лежит убеждение
Д о б р о в о л ь н а я и с п о в е д ь. Возможно, под давлением своей же собственной энергии я бы из эпидемиолога превратилась в профессоршу, артистку или заведующую комиссионным магазином... Но подвернулся он. Что я говорю - подвернулся. Явился, он явился, как вылез из летающей тарелки. А я была молодая, красивая. Раскованная, рисковая. В джинсах, джерсях и замшах.
Еду как-то в автобусе. Стоит мужчина с книжечкой. Лицо закрыто очками, как забралом. Рубашка чистая, но стираная-перестираная. Костюм выглажен, но потерт, блестит на плечах серебряными погончиками. И что он, думаете, читает? Стихи. Хотела я ему сказать: "Чудак, чтобы носить новые костюмы, надо читать не стихи, а инструкции". Разумеется, это был не он, не тот. Это был антигерой. А тот явился, как из летающей тарелки. Я успела лишь обомлеть.
Микроскоп, набычившись, смотрел в стол. Лида шлепнула его по тубусу и отошла к окну, широкому и чистому, как июльское небо за ним.
В этом небе - видимо, на границе воздуха и пустоты - замедленно кружились какие-то светлые птицы. Вольготно, распластанно, сами по себе... Лида привстала на цыпочки, подавшись к ним на сантиметр. Она верила, что когда-то человек летал. Не на самолетах, а вот так, вольготно распластавшись. Может быть, когда еще и не был человеком... И бессознательно об этом помнит, и хочет взлететь, привставая на цыпочки и подаваясь к птицам на один сантиметр. Но особенно свое родство с птицами чувствуют дети, которые летают во сне и - кто знает? - может быть, потихоньку от взрослых летают и днем.
Кого-то впустила дверь. Острый запах одеколона, показалось, слегка затуманил стекло.
– Вам когда-нибудь хотелось летать? - негромко спросила Лида, так и не обернувшись.
– Я сразу поступил на геологический.
Может быть, чайки. Большие белые чайки, которым надоело море и захотелось в небо.
– Лидия Николаевна, ко мне приходил сумасшедший Гостинщиков...
– Зачем?
– Спасать вашу честь.
– Уже не нужно.
– Что вы имеете в виду?
– Все проходит, Марат Геннадиевич...
– Нельзя ли расшифровать?
Ах эти полутени, полутона, полунамеки... Он не понял? Тогда...
– Вы мне разонравились.
Она знала, как он стоит за ее спиной - руки вытянуты и прижаты к туловищу, подбородок почти лег на грудь. Набычившись, как ее микроскоп. Лида обернулась - он стоял набычившись, как её микроскоп.
– Почему?
Она ждала его улыбки, которая обратила бы в шутку этот немужской вопрос. Но Храмин не улыбался. Тогда...
– Потому что я не люблю карьеристов.