Долгое дело
Шрифт:
В душном и огромном зале негде было упасть яблоку. Притушенные бра, казалось, не горели, а сочились тончайшей жемчужной пылью, оседавшей на лица напряжённой бледностью. Яркий свет горел только в глубине сцены, обдавая задник малиновым пожаром. На этом закате чернели насупленные фигуры — за столом молча сидело человек десять: врач, невропатолог, физик, психолог, кибернетик, философ… Вдоль стола бесшумно двигался худой безвозрастный мужчина в тёмном костюме, ведущий эту встречу. А на краю сцены…
На краю сцены в длинном
Петельников и Рябинин переглянулись.
— Часы, — негромко, но слышимо всем сказала она.
— Правильно, — отозвался голос из публики.
Зал сдержанно вздохнул. Кто-то захлопал, но звук ладоней вспугнутым воробьём исчез под негоревшей люстрой. И стало ещё тише.
— Кто следующий? — глухо спросил ведущий.
— Разрешите мне.
Молодой человек, наверное студент, неуклюже подошёл. Ведущий скользнул по сцене длинными шагами на согнутых ногах, как прошёлся старомодным танго. Откуда-то из рукава он выдернул чёрную повязку и завязал Калязиной глаза. Студент протянул свой предмет — зачётную книжку. Ведущий взял, усмехнулся и поднял её над головой, показывая комиссии и публике. Спрятав зачётку в ящик, темневший на краю стола, он подошёл к Калязиной и снял повязку — как Вию поднял веки.
Калязина вздохнула и безумно оглядела зал. Длинный и лохматый студент, похожий на гигантского цыплёнка, приготовился. Она искала его, как тот самый Вий, и не могла найти, хотя он стоял перед сценой, перед ней. И вдруг наткнулась, увидела и вонзилась исступлённым взглядом. Студент набычился, заметно бледнея. Калязина всё смотрела и смотрела, а студент бледнел и бледнел от какого-то тайного напряжения.
— Зачем вы стараетесь думать о другом, а не о спрятанном предмете? опять тихо и опять слышимо спросила она.
Студент не ответил, залившись предавшей его краской.
— Теперь кто-то очень сильно думает и мне мешает, — сказала Калязина, отчего на зал легла уже больничная тишина.
— Не ты? — шепнул Петельников.
Рябинин вообще ни о чём не думал. Он смотрел во все глаза и во все очки, не понимая, где он, — сидит на эстрадном концерте или видит научный эксперимент. Комиссия из насупленных учёных, как при экспертизе. Артистичная Калязина, танцующий конферансье и заинтригованная публика, как на весёлом представлении.
Калязина вдруг бросила студента и воззрилась в потолок:
— Что-то прямоугольное… Книга… Нет, маленькая… Маленькая книга…
Теперь уже откровенные аплодисменты взлетели туда же, за её взглядом, к потолку. Она устало бросила руки вдоль тела. Тонкая, напряжённая улыбка задевала её губы и тут же сурово исчезала.
Севший было студент неожиданно поднялся и сказал звонким, подобающим гигантскому цыплёнку голосом:
— А я о зачётке не думал.
— Это вам так кажется, — снисходительно парировал ведущий.
— Я думал о другом.
— Вы думали о том, как бы не думать о зачётке…
Публика засмеялась: Калязину она побаивалась, ведущего —
— Студент прав, — вдруг сказала Калязина. — Он думал о другом, поэтому я была вынуждена обратиться к мыслям его соседки. Вы думали о зачётной книжке?
— Да. — Девушка испуганно залилась румянцем.
И опять защёлкали аплодисменты. Члены комиссии что-то писали, перешёптываясь и обмениваясь бумажками. Ведущий прошёлся по сцене своим танцевальным шагом. Но студент, этот гигантский цыплёнок и по-цыплячьи неугомонный, вновь поднялся и занудным голосом спросил:
— Возможно ли чтение мыслей в том случае, если загаданный предмет будет показываться без индуктора?
— Индуктор — это Калязина, — опять шепнул инспектор.
— Молодой человек, повязка из чёрной и плотной ткани…
— Возможно, — перебила Калязина. — В следующем сеансе я буду сублимировать именно так.
Обескураженный студент наконец-то растворился в публике.
— Продолжаем сеанс, — оповестил бодрый ведущий.
Рябинин осмотрелся. По рядам бегали какие-то странные нервные завихрения. В зале сидели какие-то странные люди, хотя он знал, что тут собралась главным образом интеллигенция. На учёных докладах эти люди наверняка выглядели не так — сосредоточенно, познающе… На концертах у этих людей определённо были иные лица, ждущие чистой радости. Почему же здесь они стянуты каким-то греховным любопытством? Но такие лица он где-то видел.
— А что, если выйти на сцену и сказать, что она преступница? — шепнул теперь Рябинин.
— Тебе не поверят.
И он вспомнил, где видел такие лица, — в церкви. И он понял, что эти люди собрались тут не познавать, а веровать.
Рябинину захотелось приобрести ещё одного единомышленника, кроме инспектора. С другого бока сидел чёрненький сухощавый мужчина в красивой, вроде бы женской кофте. Он рассеянно поглядывал на зал и не очень смотрел на сцену.
— Какая ерунда, — сказал ему Рябинин.
Сосед кивнул, даже не повернув головы. Рябинин сосредоточился на сцене. Там страдала Калязина, разъедая взглядом новую жертву. И жертва страдала под этим взглядом и взглядом публики.
— Что-то маленькое… Очень мелкое… Оно даже не сублимируется…
Жертва, молодая женщина, неожиданно улыбнулась, словно не выдержала игры в смешинки.
— Милочка, да вы обманщица. Вы ничего не положили…
Во время ответных хлопков на спину Рябинина легла безвольная рука. Он обернулся. Молодой человек, у которого длинных волос хватило бы на двух женщин, тянул ему записку.
— Передать на сцену? — спросил Рябинин.
— Не знаю.
— А что в записке?
— Не знаю.
— Кто хоть написал?
— Не знаю.
— Значит, не вы?
— Не знаю.
Рябинин смотрел на безответного парня, чувствуя, что они тоже попали в тот странный и нервный водоворот, который крутился по залу. Его завихряла Калязина — мстила неверующим и неверящим.
— Ну как — ерунда? — спросил вдруг мужчина в кофте, теперь повернувшись лицом.
— А что? — бессмысленно возразил Рябинин.