Долгое дело
Шрифт:
Рябинин хохотал. Он смеялся громко, долго, откинувшись на спинку кресла и придерживая очки. Лицо покраснело — казалось, смех не давал ему дышать.
— Сергей!
— А? — Рябинин смолк мгновенно, словно и не смеялся, а был в гипнотическом сне.
— Дать тебе водки?
— Ты, ты романтик, а не я. Нежданная любовь…
Он встал и пошёл к двери. Гостинщикова как подкинуло — он выскочил в переднюю и заступил Рябинину дорогу.
— Я обещал не задавать тебе вопросов, но бросать тебя на произвол судьбы я не обещал.
— Запомни, Рэм Фёдорович: никакой любви нет —
— Запомню, но ты у меня ночуешь.
— Я ж к тебе по делу, — вспомнил Рябинин.
Он вернулся в комнату, сел в своё кресло и глянул в пустую чашку. Геолог мгновенно наполнил её потемневшим чаем.
— Рэм Фёдорович, в вашем институте есть Храмин…
— Начальник отдела, без пяти минут доктор.
— Кто он?
— Много работает, старается, не пьёт, женат, галантен…
— Кто он? — перебил Рябинин.
— Сундук в костюме.
Гостинщикову показалось, что Рябинин хочет ещё что-то спросить или узнать.
— Мне к нему зайти?
— Зайди, — оживился Рябинин, — зайди и тихонько спроси: «Скажите, который час?»
Из дневника следователя.
Воскресенье. Я бродил за городом без дорог и направлений. Вышел на брошенную туристскую стоянку. Вкопанный столик, соль в туеске, на пне лесовик из шишек…
Мне теперь нравятся брошенные стоянки, голые пляжи, битые дороги, пустые дома, обезлюдевшие улицы, заколоченные дачи, опустевшие перроны…
Добровольная исповедь.
После школы я пошла в медицинский институт. Разумеется, при помощи отца. Он взял племянника декана в свою контору. Разумеется, при помощи матери. Она презентовала жене декана одну из своих севрских ваз.
Молодость, дерзания, труд, стройки… А я вам скажу, что теперь в городе растёт особое поколение — под звон гитар, под звук магнитофонов, под свет телевизоров… Какое поколение?
Пошёл мальчишка в школу, а родители стараются: репетиторы, подарочки учителям, выбивание оценок… Ну ничего, в институте ему будет трудно. Пошёл он в институт — родители устроили, связи наладили, распределение обеспечили. Ну ничего, на работе ему, маменькиному сынку, будет трудно. И на работу родители определили — в городе, рядом с домом, к приятелю в контору. Ну, ничего, женится, пойдут дети — будет ему трудно. Женился, пошли дети. Родители купили квартиру, обставили мебелью, денег подбрасывают, внуков нянчат… И так этот сынок живёт до пенсии…
Ну, мне ещё до пенсии далеко.
Лида нажимала пальцем осветительное зеркало, вертела предметный столик и ладонью гладила тубус. Машинально, бессмысленно. И так весь день.
Она не понимала… К страшному открытию, что её не любит муж, вдруг прибавилось другое, ещё более жуткое. Оно мелькнуло тогда в парке, но Лида его не приняла, отогнав испугом. Оно… Что оно? Открытие? Не открытие, а то, что было за ним, — иссушающее чувство злости… Нет, ещё
Она убрала микроскоп и протяжно вздохнула. В огромном кабинете других минералогов не было. Полевой сезон.
Сергей мучился — она видела. Что она видела… Его ошарашенные очки да втянутые щёки. Как он мучился, знал только он. И она его не жалела. Боже, не жалела своего Сергея, которого жалела всегда — вёл ли допрос он, шёл ли на дежурство, пил ли чай. Жалела, потому что у него не было в жизни спокойного дня. Он находил их, беспокойные дни всегда и всюду. Нет, жалела не за это, а жалела, потому что любила. Теперь не жалеет. Что ж, теперь не любит? Это страшнее, чем разлюбили тебя…
Она бросила полотенце на стол, не в силах дотянуться до вешалки. Опавшие руки повисли плетьми — её опять испугала собственная злоба. Говорят, что в ненависти человек прямо-таки наливается силой, а у неё из рук всё падает. Она уже знала, уже поняла эту цепь: сначала комок злости к Сергею, потом испуг, затем бессилие. У кого спросить? Да ведь никто не объяснит, кроме него. Господи, что же это такое…
Лида взяла сумку, закрыла комнату и вышла из института.
Давно растворился в белых ночах июнь. Давно отлетел тополиный пух. Давно подступил синий июль со своим запахом. У каждого месяца свой запах. У июля… Волокнистый запах гвоздики, спирта и чего-то ещё… Бензина? Ну да, у него же свой автомобиль.
Она повернула голову. Храмин улыбнулся сверху, из-за её плеча, наступая гвоздикой, спиртом и бензином. И широким галстуком с фиолетовыми бобиками или бобятами…
— Вы от меня убегаете? — спросил он, по-хозяйски беря её под руку.
— Женщина и должна убегать.
— А мужчина?
— Должен ловить.
— Что-то я долго вас ловлю…
— Ничего, поймаете, — успокоила она.
— Сегодня? — с надеждой спросил Храмин, заглядывая ей лицо.
Она зажмурилась и слепо шла до перекрёстка. Что за одеколон выпускают для мужчин — гвоздика на спирту. Так же противен, как запах водки.
— Сегодня вы проводите меня до самого дома.
Храмин неожиданно вздохнул:
— А вы законного супруга не боитесь?
— Господи, какая пошлость… Законный супруг.
— Почему же пошлость?
— Женой можно быть только по любви, а любовь — это не закон.
— А вы, я вижу, в любви разбираетесь. — зарадовался он.
— Я не в той разбираюсь, какую вы имеете в виду.
— Вы знаете, какую любовь я имею в виду?
Лида хотела сказать, что она, эта любовь, написана у него на лице, но он сказал сам:
— Впрочем, не скрываю, что я поклонник Фрейда.
— А я поклонница Блока.
Храмин не ответил и вдруг пошёл как-то сосредоточенно, будто вспомнил о чём-то важном. Например, об учёном совете или о своей незаконченной диссертации.
— Ваш супруг… то есть муж не рассказывал об убийстве на почве ревности? Весь город говорит.
— Рассказывал, — радостно соврала Лида.
— Смешная история, — закашлялся Храмин.
— А он ревнив, мой супруг. Он ещё и псих, мой супруг. И у него есть пистолет, как у любого следователя.