Долгое дело
Шрифт:
— Говорят, раньше с вором поступали так: обмазывали его горчицей и выгоняли из города, — сообщил прокурор и внимательно посмотрел на вентилятор, словно ему и сообщил.
— А сардельку давали? — поинтересовался инспектор.
Рябинин незряче разглядывал торец стола. Он ждал. Чего?.. Хотя бы взрыва, эмоционального взрыва, в целительную силу которого он верил…
Бывали положения, когда нервы у всех напрягались медленно и верно, напрягались до того предела, за которым общение людей становилось невозможным. Тогда происходил взрыв — с упрёками, возмущениями, криками
— Что же у нас есть? — наконец спросил Беспалов, больше обращаясь к инспектору.
— А ничего!
— Вам она что-то сказала…
— Про пальто, шляпу и фигуру покупательницы. Похожа на Калязину. Это предположение. Да и какой я свидетель…
— Дочка?
— Мать с ней на эту тему не говорила.
— Другие продавцы?
— Ничего не знают.
— Фальшивка что?
— Стекло, дюраль. Сделана умелыми руками.
— Сама изготовила?
— Вряд ли, скорее какой-нибудь любитель.
— Итак, мошенница опять уходит? — удивился прокурор.
— Почему же мошенница? — ещё больше удивился инспектор. — Убийца она, а не мошенница.
— Что же будем делать?
Этот вопрос прокурор задал опять вентилятору. Рябинин знал, кому этот вопрос, потому что вентилятор не работал, не сделался мохнатым от быстрого вращения, а костляво белел на углу стола. Но ответил каким-то елейным голосом инспектор:
— Сергей Георгиевич знает.
— А если провести у Калязиной обыск? — тихо спросил Рябинин, и, как ему показалось, тоже у вентилятора.
— Нельзя, — сразу ответил прокурор, блеснув в упавшем солнце седым виском. — Для обыска нет законных оснований.
— Да она этот бриллиантик затараканила в такую нору, что его в с рентгеном не найдёшь, — заметил Петельников.
Они говорили о преступнице и не говорили об умершей. Рябинин понимал: инспектор видел продавщицу мельком, прокурор совсем не видел. А он вчера утром сидел у её кровати — сегодня утром её уже нет. Какой же теперь смысл в их работе? Какой смысл искать этот затараканенный бриллиант, когда Пленниковой нет в живых? Ах да, государству причинён значительный ущерб…
И промелькнуло, исчезая…
…Смерть глупа, страшна, неотвратима и болезненна — чёрт с ней. Но ведь обидно!..
Рябинин всегда считал, что преступление лучше расследует тот следователь, который жалеет потерпевшего. Кажется, так и записано в его дневнике. Нет, немного не так: «Жалостливый следователь лучше равнодушного». Или «Жалостливый следователь справедливее равнодушного»? Да он эту мысль отстаивал; он спорил даже с теми, с кем и спорить не стоило… И что же теперь? Своей жалостью он её не спас, но упустил преступницу.
— А вы бы стали допрашивать? — вдруг спросил Рябинин прокурора.
— Не знаю, — замялся Юрий Артемьевич, начав раздражённо пошатывать подбородок.
— А ты бы? — спросил Рябинин и Петельникова.
— Стал бы! — жёстко ответил инспектор, видимо ждавший этого вопроса, а может быть, ради него здесь и сидевший.
— Не
— А хирург жалеет больного? — спросил теперь инспектор, как ударил по уязвимому месту, которое-таки нашёл.
Хирург жалеет больного… И всё-таки делает операцию; чем больше жалеет, тем решительнее берётся за скальпель. А он пожалел бездеятельно, как обыватель. Да нет, отличается он от хирурга.
— Операция спасает больного, а допрос…
— Твоя жалость в данном случае оказалась бессмысленной.
— Скажи, — не удержался и Рябинин от запрещённого удара, — какой смысл инспектору уголовного розыска ловить в подвалах кошек для старух?
Петельников кинул взгляд на Беспалова: знает ли? Юрий Артемьевич улыбнулся — он знал. Тогда улыбнулся и Петельников, сгоняя этой улыбкой то недовольство, которое закаменило его лицо.
— Я найду свидетелей, — громко сказал Рябинин. — Магазин был полон народу…
— Уголовный розыск поможет, — согласился инспектор.
Беспалов снял трубку звонящего телефона. Весь его недлинный разговор состоял из чередующихся «да» и «хорошо». Юрий Артемьевич покосился на аппарат, словно ещё слышал голос с того конца провода, и спросил Рябинина:
— Вы знаете, что дело о хищении бриллианта взято городской прокуратурой на контроль?
— Да.
— Зональный прокурор Васин приглашает вас для дачи объяснений.
Из дневника следователя.
Раньше я был немногословен, теперь — молчалив. Раньше думал, что ещё успею, скажу. Теперь думаю, что всё уже сказано. Чем старше становлюсь, тем больше молчу. Нет, не так: чем больше понимаю, тем больше чувствую себя немым.
Рябинин открыл дверь кабинета, чуть было не сжавшись всеми клетками, словно на него могло что-то упасть. И зло распрямился, хлопнув за собой дверью. Неужели струсил? Ничего плохого ведь не сделал. Сделал, коли сжимаются клетки, чтобы меньше занимать пространства.
За столом громоздко сидел зональный прокурор Андрей Дмитриевич Васин. Он поднял от бумаг крупную голову и взглядом показал на стул. Говорили, что раньше, в первый год работы, он выходил из-за стола и пожимал руку.
— Здравствуйте, — сказал Рябинин, уже сев.
Васин кивнул, закрыл папку и тонковатым для такого плечистого тела голосом спросил:
— Я не очень понял, почему вы не допросили свидетеля. Некогда было?
— Нет, я к ней ездил.
— Врач не разрешил?
— Разрешил.
— Справка в деле есть?
— Есть.
— Тогда почему не допросили?
Рябинин медленно и тайно вздохнул. Есть слова, состояния и мысли не для таких официальных кабинетов. Нет, дело не в кабинете: есть слова, состояния и мысли, которые скажешь и передашь, только уверившись, что их поймут. Рябинин плохо знал этого прокурора, да уже и заметил в его лице лёгкое магазинное любопытство, вызванное заминкой следователя. Но Рябинину было нечего сказать, кроме правды: