Долгое дело

Родионов Станислав Васильевич

— Пакет у тебя?

— Да.

— Еду.

Она повесила трубку, вышла на улицу и улыбнулась сухому солнцу.

Погода ложилась на удачу. Погода с природой тут ни при чём. Математический расчёт плюс осторожность шакала. Кто такой гений? Человек, у которого дезоксирибонуклеиновая кислота закручена не в ту сторону. Не зря слово «ген» и «гений» имеют один корень.

И садясь в такси, она пожалела, что вернула графинчик недопитым.

Ассистентка открыла дверь радостно, словно наступил праздник. В модном тренировочном костюме, спортивная,

свеженькая, с мокрой прядью волос после принятого душа… Калязина улыбнулась — её уроки не пропали, хотя и не помнила, чтобы рекомендовала заниматься спортом.

— Аделаида Сергеевна, кофе пить будете? — спросила Вера, принимая плащ и вдыхая чужие, французские духи.

— Обязательно.

Калязина прошла в комнату, сразу увидев четырёхугольный пакетик, обвязанный узлатым шпагатом, — он белел на тьме полированного столика.

— Вот. — Ассистентка показала на него взглядом.

— Спасибо, милочка. Дома расшифрую. — Калязина опустила пакет в широкий карман и между прочим спросила:

— Как она себя вела?

— Когда я ей сказала про плащик, то она заметно вздрогнула.

— Ещё что?

— Больше ничего.

— Она до сих пор находится в глубоком сне.

— Пойду варить кофе…

— Милочка, стало ли у тебя в доме цивилизованнее?

Побежавшая было ассистентка растерянно остановилась, не зная, что ответить.

— Я хочу спросить, пьёшь ли ты кофе с коньяком, ромом, ликёром либо по-прежнему без всего?

— Аделаида Сергеевна, у меня в доме стало цивилизованнее, — весело ответила Вера, уже пропадая на кухне.

Калязина оглядела знакомую комнату.

В окно било сухое солнце. Тот же секретер, та же шкурка неизвестного животного, то же убожество… Да вот говорит, что стало цивилизованнее. Наверное, купила бутылку восьмирублёвого коньяка. То же убожество, но сегодня как-то веселее — от сухого солнца, бьющего сквозь чистое стекло на это убожество. При чём тут сухое солнце? Карман её теплит, оттуда греет и светит.

Калязиной вдруг показалось, что сухое солнце выкинуло какую-то незаметную и подлую шутку. Запетлявшим взглядом обежала она стены, ничего не обнаружив. Тогда её взгляд ринулся за лучами сухого солнца… И остановился, не принимая увиденного, — глаза видели, но мозг не понимал того, что видели глаза. Калязина замерла бездыханно, не в силах двинуться, сказать или оглянуться…

Вместо лица бывшего Вериного мужа с фотографии смотрела самодовольная физиономия рыжечубого инспектора уголовного розыска.

Аделаида Сергеевна выдохнула воздух, который она, казалось, вдохнула час назад, и отёрла мокрый лоб мокрой ладонью. На цыпочках, на дрожащих ногах прошуршала она в переднюю, схватила плащ и взялась за дверную ручку. Сухое солнце…

— Уходите? — удивилась Вера за её плечом; в руках поднос с чашками, вазочками и восьмирублёвой бутылкой коньяка.

— Спешу, — глухо буркнула Калязина.

— Вы на меня обиделись? — Хозяйка зачем-то опустила поднос на тумбу для обуви.

— Открой дверь! — приказала Аделаида Сергеевна и обернулась.

И

увидела красивые глаза, которые смотрели на неё без мысли, без чувств, без выражения. Их странная пустота так поразила Калязину, что она оставила дверь, пытаясь соединить в сознании фотографию инспектора с незнакомым холодом этого взгляда. Они стояли и смотрели друг на друга в тишине передней, лишь в кофейнике с бессильным шипением бродил раскалённый кофе.

Калязина очнулась и рванула дверь. Та не устояла, выстрельно распахиваясь.

— Аделаида Сергеевна, не спешите. — Ассистентка взяла начальницу за локоть.

— Убери руку, милочка!

Калязина швырнула ей в лицо плащ и ударила плечом в грудь. Вера отскочила к стене, сметнув поднос на пол. Звон разбитой посуды через распахнутую дверь скатился до подъезда. Калязина ринулась из квартиры только захрустели под каблуками фаянсовые черепки…

Но на пороге Вера схватила её за руку и как-то легонько повернула. Аделаида Сергеевна вскрикнула и остановилась, рассматривая ассистентку страшными и немигающими глазами.

— Пойдёмте-ка на тахту, — добродушно предложила Вера, не выпуская калязинской руки.

Аделаида Сергеевна безропотно прошла в комнату, где ассистентка усадила её, как тяжелобольную.

— Успокойтесь и не вздумайте драться…

— Кто в квартире хулиганит? — спросил Петельников, осторожно перешагивая дымную кофейную лужу.

— Да вот гражданка, — ответила Вера, облегчённо садясь рядом.

— Рябинина и понятых! — крикнул инспектор кому-то на лестничной площадке и подошёл к тахте: — Ну что, Аделаида Сергеевна, не поспать ли прокурора за бутылочкой ликёра?

Калязина поглаживала руку и никого не видела — смотрела в окно, вдаль, в небо. Ей так захотелось туда, в свободные просторы, в свободные струи сухого ветра, что она почти физически ощутила на своём плече осколки оконного стекла, которое она разбивает, вылетая туда, в свободные сухие струи. И в этот миг жизни ей вдруг открылось, что она отдала бы из кармана пакет, отдала бы все свои деньги и драгоценности, всю бы мебель и одежду за свободный полёт, за возможность сесть на любую крышу, в любой двор, на любой улице.

Инспектор видел, что калязинский высокий лоб посерел и стал платиновым, под цвет волос. Посерели и щёки, сделавшись неживыми, глинистыми. Или ему так кажется? И тогда он рассмотрел на глинистой щеке слезу, одну, никуда не сбегавшую, — как смоляная бусинка на сосне.

— Какое сухое солнце, — тоскливо и тихо сказала Калязина.

— Да, не греет, — согласился он.

В те месяцы, в которые Петельников её высматривал, в нём копилась злоба — сама, без его воли и без его сознания. Злоба, которой не было к туповатым хулиганам и простецким ворам. Инспектор не раз представлял день, когда поймает её на месте преступления, и для этого дня припас слова, чтобы бросить их в лицо или сказать тихо, почти на ухо. Этих слов скопилось много, грубых, остроумных. Не послать ли прокурора за бутылочкой ликёра?..