Долгий путь
Шрифт:
Сейчас, когда и у нас поднимаются клубы националистического угара, книга Семпруна ценна подлинным, нелозунговым интернационализмом, замечательно слитым с его гордым испанским патриотизмом. Потрясает сцена убийства еврейских детей, но не оставляют равнодушными и размышления о немцах. Сознание рассказчика не затуманила злоба, которая могла бы охватить его, когда прямо в лицо арестантам полетел камень, брошенный немецким мальчишкой. И где — в Трире, на родине Маркса, какое испытание для неофита марксизма!
Автор не случайно предварил свою книгу посвящением шестнадцатилетнему сыну. Ибо это своеобразный роман воспитания — по обстоятельствам вроде бы ничего общего не имеющий с таким романом XIX или XVIII века. Сопоставим: «Исповедь» Руссо, где автор не без расчетливого самоуничижения признает кражу
Итак, эта книга — о сохранении человеческого достоинства, даже при встрече со смертью, даже ценою собственной жизни, которую порой необходимо за него платить. Кстати, если для Пруста смерть лишена всякого смысла, то для антифашистов — товарищей Семпруна их героическая смерть — трагическое свидетельство значимости существования, подтверждение их нравственной свободы. Как замечательно сказал об этом автор, только человек может сделать смерть своей, решившись на нее и приняв ее, тогда это будет его, свободно избранная, смерть…
Семпрун близок нам сегодня своим романом потому, что откровенно размышляет — как и мы в связи с обнажившимися трагическими перипетиями нашей недавней истории — о проблеме моральной ответственности и личного выбора своего пути. Вот немецкий солдат-охранник, явно сочувствующий заключенному-антифашисту. Виновен ли он в злодеяниях эсэсовцев, от которых открещивается? Да, он имеет к ним прямое отношение, пока не докажет обратного, выносит свое справедливое суждение автор. От людей, оказавшихся соучастниками в преступлении, в положении объективно более тяжелом, чем заключенные-антифашисты, Семпрун логично требует действий, четкого выбора, даже если это повлечет за собой гибель. И понятным становится, почему заключенный, желая смерти на Восточном фронте симпатичному тюремщику, вместе с тем хотел бы пожелать ему счастья.
Когда нацизм рухнул и герой-рассказчик вместе со своими товарищами оказался на воле, он врывается в дом мирных бухенвальдцев рядом с лагерем, чтобы понять, как они могли видеть это, жить рядом с этим. Не то чтобы они не знали; но они старались не знать, не думать об этом, как бы закрывали глаза. Семпрун вспоминает, как американцы заставили жителей соседнего Веймара совершить «экскурсию» по Бухенвальдскому лагерю, взглянуть на печи крематория и штабеля трупов. Я видел эту американскую кинохронику, видел, каким потрясением стала эта «экскурсия» для благополучных веймарцев, настроившихся на «прекрасное воскресенье». Но не потому, что они не знали, а потому, что была одним разом содрана защитная корка с ими же подавленной и заживленной совести. И угрызения совести оказались страшной, неизгладимой карой для этих формально не причастных к бухенвальдской трагедии людей.
Правда, в последние годы во Франции да и в других странах поднялась волна так называемого «исторического ревизионизма», фактически это была попытка смягчить ответственность немецкого фашизма за массовые зверства, за геноцид и другие преступления. Иные французы ставили под сомнение сам факт этих преступлений: лагеря, убийства евреев — все это, мол, вымысел. Причина, думается, в том, чтобы снять вину заодно с нацистами и с коллаборационистов, которых немало было во Франции. Состоявшийся там недавно процесс над «лионским мясником», палачом-эсэсовцем Барбье, своевременно — пусть болезненно — освежил в общественной памяти скорбные, но и постыдные страницы прошлого. Ко времени был показан французам и телевизионный фильм по роману «Долгий путь».
Барбье, как известно, был приговорен к пожизненному тюремному заключению, поскольку смертная казнь во Франции отменена. Идеи справедливости
Автор этого предисловия познакомился с Семпруном четверть века назад, когда тот вкушал успех своего первого романа. Молодой, совершенно седой красавец, благородный идальго, но не рыцарь печального образа, а скорее Сид Кампеадор, полный энергии.
В литературе дела действительно пошли успешно. Работая над романом, Семпрун составил себе имя прежде всего как сценарист ряда нашумевших — и талантливых — фильмов таких режиссеров, как Ален Рене, Коста-Гаврас и другие. Но с компартией произошел разрыв: в январе 1965 г. Федерико Санчес (под этим именем его знали в КПИ) был выведен из Политисполкома и исключен из партии за «эволюционизм», «капитулянтство», «ревизионизм» и т. п.
Дело было в том, что Семпрун пришел к выводу о бесперспективности партийного лозунга всеобщей политической стачки, выдвинутого тогдашним лидером КПИ Каррильо. Предполагалось, что такая стачка приведет к свержению Франко, Семпрун же ссылался на положение дел внутри франкистской Испании, в частности, на бурное ее экономическое развитие, утверждал, что пропаганда стачки приводит только к бессмысленной утрате партийных кадров.
Хотя последующие события, похоже, подтвердили правоту Семпруна — ведь франкистский режим умер вместе с Франко естественной, ненасильственной смертью, не возьму на себя смелость — да и достаточных данных для этого у меня нет — выступать в роли арбитра давнишнего спора. Да, авторитарные действия Каррильо в последние годы его лидерства стали одной из причин эрозии испанского коммунистического движения, отхода от него многих былых приверженцев — хотя в более ранние времена этот безусловно незаурядный политический руководитель, обладавший острым чувством нового, немало поднял престиж этого движения. И все же, когда читаешь «Автобиографию Федерико Санчеса» (1977), где Семпрун в свободной литературной форме, столь характерной для латиноамериканской прозы, рассказал об обстоятельствах своего исключения да и о перипетиях своей деятельности коммунистического активиста, о том, что был «сталинизированным интеллектуалом», что писал искренние оды коммунизму и Долорес Ибаррури, — так вот, когда читаешь все это, испытываешь чувство неловкости за человека, который едва ли не с мазохистской страстью растаптывает то, чему поклонялся. Такого сарказма не заслуживают тысячи достойнейших коммунистов-испанцев, самоотверженно боровшихся с фашизмом у себя на родине и в других странах, не заслуживает его и герой-рассказчик «Долгого пути», шедший во имя своих идей на смерть. Тем более что сейчас испанские коммунисты стараются оставить в прошлом старые разногласия, будучи воодушевлены, как это показал недавний съезд КПИ, главной целью — восстановлением единства.
Впоследствии Семпрун сочтет преимуществом своей жизни тот факт, что он всегда сохранял для себя возможность «оставаться и вовне, — и внутри». Что же, в выигрышности такой неизменно критической позиции не откажешь. Но морально и эмоционально она уязвима, ибо не дает четкого ответа на вопрос «с кем ты?», который — надо это признать — дан со всей определенностью в «Долгом пути». В любопытном философско-политическом романе «Белая гора», где действуют три разных героя, по существу же — три ипостаси одного социально-психологического типа, Семпрун передаст расколотость, рефлексию и в каком-то смысле бесперспективность чисто интеллектуалистского сознания, отчужденного и вместе с тем неотрывного от бурных перипетий нашего века. Похоже, эта тема станет главной для автора.