Долг Короля

Райз Риссен

— Пророчество, согласно которому появится Наследник вельмингов, возродит исчезнувшую богиню Жизни и уничтожит легендарного Хранителя Анарвейда, которым является кристалл? Кастедар рассказал мне, да. Только, простите великодушно, ко всей этой истории я отношусь довольно скептически. Не вижу смысла тратить время на убеждение людей в том, что существует некая богиня Жизни, ломать вековые религиозные традиции. Сиани и Инаис не простят нам отступничества, а мы можем победить Анарвейда и без этого!

— Меня не покидает ощущение, что вы совершенно не понимаете, в чем оказались замешаны.

— Фрис,

моя правая рука — демон Ладдар, которому открыто будущее. Я верю ему.

— Вы хотя бы знаете, зачем конкретно нужно уничтожить Анарвейда?

— Я знаю, что Ладдар действует по воле богов. Стало быть, это воля богов, разве это не так?

— Ладдар сказал вам, что боги хотят уничтожения Анарвейда, и это правда. Подтверждаю. Понятия не имею, зачем им это нужно, но раз они боги — им виднее. Но Альтамея? Хотела ли она того же — для меня загадка. В том-то все и дело.

— Кастедар сказал, что хотела. Когда она умирала, оставила пророчество…

— Его не было рядом, когда она исчезала! — внезапно взъярился келпи, глаза его блеснули опасным огнем, и все тело на мгновение охватило синее пламя. Впрочем, он почти сразу же взял себя в руки, увидев испуганный взгляд Илиаса. — Только я один знаю, что предсказала Альтамея. Она предсказала, что однажды явится Наследник вельмингов, который спасет мне жизнь и поможет мне возродить ее в этом мире! Вернуть ее телесную оболочку. Об Анарвейде она не говорила ни слова.

— Но сами Творцы хотят его уничтожения! Как мы можем противиться их воле?

Фрис помолчал некоторое время, глядя сурово в глаза Илиаса.

— Вы не понимаете, — уронил он. — Не вполне понимаете роль великих Хранителей в этом мире.

— Кастедар объяснил, и я вполне разобрался, что к чему. В то время, когда они существовали, люди рыли землю палками и питались ягодами с кустов, да корешками, а жили в лачугах, крытых звериными шкурами и сеном. А мир был полон тварей, которые мечтали о том, чтобы пообедать нашим человеческим мясом. С уничтожением Хранителей мы перешли от палки к лопате, от корешков и ягод к изысканным блюдам, а от лачуг к дворцам. И знаете что? Мне это нравится. И остальным людям тоже нравится. Кастедар рассказывал, что вам по душе такое полудикое существование, но вы-то волшебный дух. Люди не смогут жить так снова.

Фрис внезапно рассмеялся.

— И вы уничтожаете последнего Хранителя ради того, чтобы мир развивался, шел вперед, но сами не знаете куда. Вы ведь действительно не знаете! Ладдар наобещал вам Луну с неба и звезд мешок, не сомневайтесь, он вам их даст. Только есть и другая сторона: ваше людское неуемное стремление к развитию, ваши амбиции и алчность губят в вас гармонию, единство с природой мира, разрушают ваши жизни. Ваши сердца более не полны любви. А любовь — краеугольный камень всего сущего. Вы, люди, предаете любимых ради короны и славы, ради богатств и прочих выгод, забываете, разочаровываетесь, и тем самым сами рушите свой мир. Откажитесь от корон и дворцов, откажитесь от материальностей, и вы увидите, как быстро к вам придет самое удивительное — жизнь и любовь. Не откажетесь — ваш мир рухнет.

— Сейчас я все брошу и стану жить в пещере, чтобы

обрести то, что у меня и так есть! — язвительно выплюнул Илиас. — Люди по-прежнему влюбляются, женятся, любовь не исчезла, не утрируйте. Я живу реальностью, моя реальность — вот она, за этим окном! И она говорит мне действовать, а не садиться сложа руки и ждать, когда премудрые духи решат за меня. Вы сами-то, Фрис, знаете, для чего боретесь с Анарвейдом?

— А с чего вы взяли, что я борюсь с ним? — фыркнул Фрис. — Я борюсь не с ним, а с Ладдаром, который ведет мир к гибели. Я — один из хранителей, сильнейший из духов, и я всегда противостою ему. Это моя суть, мой рок. Вы же знаете, что Ладдар преследует собственные цели, которые в корне расходятся с тем, чего желаете вы, но все равно продолжаете следовать за ним. Что же, это ваш выбор. У меня есть свои причины помогать вам, но я их не раскрою. Что до вашего вопроса… Да, я в деле.

Илиас долго молчал. В конце концов он потряс головой и обратился к Анхельму:

— Оставим лирику и философию за порогом этой комнаты и вернемся к вопросу о том, как нам бороться. Анарвейд существовал тысячи лет назад, когда человек не знал оружия серьезнее меча. Когда он мог передвигаться лишь на своих двоих или оседлав лошадку. Анарвейд не знает о том, чего люди добились за эти годы. Мы сыграем на его невежестве.

Фрис только закатил глаза и тяжело вздохнул.

— Я не вижу здесь одной персоны, без которой этот разговор чуточку неполноценен. Где же наш разлюбезный чешуйчатый?

— Чешуйчатый? — не понял Илиас.

— Только не говорите мне, что ни разу не видели, как он в гневе покрывается чешуей и забавно шипит, словно ящерка? — удивился Фрис, подаваясь вперед.

— Видел, конечно. Но таких эпитетов к нему не подобрал. Кастедар, наверное, в клинике, ухаживает за Рин.

Келпи скептически взглянул на него и замолк. Анхельм встрепенулся. Вся эта беседа, которую вели Фрис и Илиас, показалась его сонному сознанию слишком сложной, и он был уверен, что упустил какую-то важную деталь.

— Фрис, ну-ка подожди! — притормозил его Анхельм. — Объясни мне: так мы можем обойтись без возрождения Альтамеи?

— Нет, конечно, — келпи пожал плечами. — Я же сказал, что Анарвейда не победить ни одним человеческим оружием. Альтамея, по-твоему, просто так отвела для девчонки роль Наследницы?

— Прости, но я своим человеческим мозгом не могу охватить всю глубину идеи, которая разрабатывалась мудрейшими духами вроде тебя. Поясни.

Фрис вздохнул еще тяжелее, и его вздох выражал степень того, насколько ему надоело объяснять.

— Да нечего тут рассказывать. Девчонка — Наследница Альтамеи. Однажды она возродит ее к жизни, а затем… Скорее всего, рванется мстить и сойдется с Анарвейдом на одной дорожке. Из боя выйдет живым только один, и, скажу тебе без обиняков, едва ли это будет Анарвейд.

— То есть у Рин есть что-то такое, что может помочь ей победить? — уточнил Анхельм. Вроде бы Фрис говорил все довольно простыми словами, но до него с трудом доходил их смысл. Словно было что-то такое, что не вязалось в одну историю. Где-то было противоречие, но он его не мог понять.