Долг чести
Шрифт:
— У тебя был, похоже, не менее тяжкий день, чем у меня, — с трудом выдавил он с унылой улыбкой.
— Что же так измучило тебя? — спросил Казуо. Его лицо выглядело усталым, но полным энтузиазма.
— Тут в одном баре работает прелестная девушка. Я потратил на неё три месяца. И вот теперь мы провели с ней страстный вечер. — Номури опустил руку в воду и провёл ею по своему телу, морщась словно от боли в определённом месте. — Боюсь, у меня больше так никогда не получится.
— Жаль, что той американки уже нет, — произнёс Таока, погружаясь в ванну со вздохом наслаждения. — Сейчас я с удовольствием провёл бы с ней время.
— Она уехала? — спросил Номури невинным голосом.
— Умерла, — ответил служащий, без труда преодолевая боль утраты.
— Как же это случилось?
— Они решили
Номури кивнул с усталым равнодушием, подумав о том, что его приятель только что проявил себя совсем с другой стороны. Казуо был типичным японским служащим. Сразу после окончания колледжа он поступив на работу, заняв должность, мало чем отличающуюся от должности рядового клерка. После пяти лет службы в компании его послали на курсы повышения квалификации, что в Японии по уровню подготовки соответствовало деловой школе Пэррис-Айленд, а по строгости напоминало Бухенвальд. В том, как функционирует эта страна, было что-то поразительно жестокое. Номури понимал, что в Японии жизнь отлична от американской. В конце концов, это другая страна и каждая из них имеет свои особенности, что в общем-то совсем неплохо. Америка была наглядным доказательством этого, потому что самые разные люди, приехавшие в неё, обогатили страну своими особенностями, каждое этническое сообщество вносило что-то уникальное в плавильный котёл нации, создавая бурлящую, но одновременно живую и созидательную смесь. Однако лишь теперь он понял, почему люди стремятся в Америку, в особенности японцы.
Япония предъявляла к своим гражданам высокие требования, или, точнее, эти требования предъявляла её культура. Босс всегда прав. Хороший работник исполняет приказы не рассуждая. Чтобы продвинуться по служебной лестнице, приходится целовать зад всем, кто стоит выше тебя, петь гимн свой компании, каждое утро проделывать упражнения подобно новобранцу в учебном лагере и приходить на службу на час раньше положенного времени, демонстрируя этим преданность и верность. Самым поразительным является то, что при подобных условиях вообще удаётся сохранять творческие способности. Возможно, лучшие из них пробиваются наверх, несмотря на всё это, или же умело скрывают свои внутренние чувства до тех пор, пока не займут по-настоящему влиятельной должности, однако к этому времени у них в душе накапливается столько ярости, что Гитлер по сравнению с ними кажется просто молокососом. Карабкаясь наверх, они дают выход этим чувствам в пьяных кутежах или диких оргиях, рассказы о которых Номури слышал в этой самой горячей ванне. Истории о поездках в Таиланд, на Тайвань, а в последнее время и на Марианские острова представляли особый интерес, от них покраснели бы даже его сокурсники по Калифорнийскому университету в Лос-Анджелесе. Все это были симптомы общества, в котором культивировалось суровое психологическое подавление чувств, где внешний фасад хорошего воспитания и вежливости представлял собой плотину, сдерживающую накопившуюся ненависть, ярость и разочарование. Время от времени плотину прорывало, что обычно старались регулировать, однако давление на неё нарастало, и одним из следствий было такое отношение к другим людям, особенно иностранцам, гайджин, которое оскорбляло чувства Чета Номури, воспитанного в американских традициях равноправия. Пройдёт ещё некоторое время, понял Чёт, и он возненавидит эту страну. Такое отношение будет нездоровым и непрофессиональным, подумал сотрудник ЦРУ, вспоминая лекции, выслушанные им на «Ферме»: хороший оперативник отождествляет себя с культурой страны, против которой ему приходится работать. Он же, однако, начинал склоняться в другую сторону, причём, по иронии судьбы, главной причиной этой растущей антипатии было то, что его корни уходили в глубь японской культуры.
— Тебе действительно больше нравятся такие, как она? — спросил Номури, закрыв глаза.
— О да. Трахать американцев скоро станет нашим национальным спортом, — хихикнул он. — Последние пару
— Так какие же великие подвиги совершались, пока я занимался своими маленькими делами? — спросил Номури, открывая глаза и глядя на приятеля с похотливой усмешкой.
— Мы вступили в войну с Америкой и победили! — заявил Таока.
— В войну? Вот как? Нам удалось взять под контроль «Дженерал Моторс»?
— Нет, в настоящую войну. Мы парализовали их Тихоокеанский флот, и Марианские острова снова принадлежат Японии!
— Мой друг, тебе нельзя пить слишком много спиртного, — заметил Номури, искренне веря словам, адресованным этому хвастуну.
— За последние четыре дня я не выпил ни капли! — запротестовал Таока. — Это чистая правда!
— Казуо, — терпеливо произнёс Чёт, разговаривая с ним словно с ребёнком. — Ты умеешь рассказывать истории лучше любого, с кем мне доводилось встречаться. Ты так описываешь женщин, что у меня возникает шевеление в паху. Но ты любишь преувеличивать.
— Только не на этот раз, честное слово, — сказал Таока, испытывая непреодолимое желание убедить приятеля. И начал подробный рассказ.
Номури не проходил военной подготовки. Почти все, что он знал об этом, было почерпнуто им из книг или кинофильмов. Его задание не имело отношения к сбору информации о японских силах самообороны, а касалось всего лишь вопросов торговли и международных отношений. Но Казуо Таока действительно обладал даром незаурядного рассказчика, запоминал малейшие подробности, и прошло всего три минуты, как Номури пришлось закрыть глаза и приложить немалые усилия, чтобы сохранить улыбку на лице. И то и другое было результатом всесторонней подготовки в Йорктауне, штат Виргиния, как и развитая там память, направленная сейчас на то, чтобы запомнить каждое услышанное слово. В то же время другая часть мозга думала о том, как передать полученную информацию в Лэнгли. Единственной реакцией на слова Таоки было то, чего японец не мог ни увидеть ни услышать, — типичный американизм бился в мозгу оперативника: засранцы, проклятые засранцы!
— О'кей, доктор Райан, «Десантник» встал и готовится к встрече, — сообщила Элен Д'Агустино. — «Жасмин», — это было кодовое имя Энн Дарлинг, — будет в соседней кабине. Госсекретарь и министр финансов пьют кофе. Арни ван Дамм чувствует себя, наверно лучше всех на борту самолёта. Пора браться за дело. Как там с истребителями?
— Они будут рядом через двадцать минут. Мы решили вызвать «иглы» из Отиса. У них больше радиус действия, и они смогут сопровождать нас до самой посадки. Может быть, у меня мания преследования, а?
Дага посмотрела на него холодным взглядом профессионала.
— Вы знаете, доктор Райан, что мне всегда нравится у вас?
— Что?
— Вам не надо объяснять необходимость соблюдения безопасности, как приходится делать всем остальным. Вы думаете в точности, как и я. — В устах агента Секретной службы это звучало величайшей похвалой. — Президент ждёт вас, сэр. — Она стала спускаться впереди Райана по спиральному трапу.
По пути к салону президента Джек столкнулся с женой. Как всегда, она была свежей и прелестной и ничуть не страдала от последствий банкета, несмотря на опасения мужа. Увидев его, Кэти хотела было пошутить, что проблемы возникли не у неё, а…
— Что случилось?
— Дела, Кэти.
— Неприятности?
Райан молча кивнул и прошёл вперёд, мимо агента Секретной службы и вооружённого сотрудника службы безопасности ВВС. Постели с двух раскладных диванов были убраны. На одном из них сидел президент Дарлинг в брюках и белой рубашке, без пиджака и галстука. На столике стоял серебряный кофейник. Через иллюминаторы по обеим сторонам салона виднелось небо. Самолёт летел примерно в тысяче футов над пушистыми кучевыми облаками.
— Слышал, ты не спал всю ночь, Джек, — заметил Дарлинг.