Долбаные города
Шрифт:
Энн Вандер улыбнулась Лие. Она спросила:
— Добавите что-нибудь, мисс Харрис?
Тут Лия грязно выругалась. Этого я от нее и ожидал.
— Не смотрите на нас так, как будто мы чокнутые.
— Но мы чокнутые, — сказал я.
— Да заткни ты пасть, Шикарски. Мы все это видели. Каждый из нас. Тащите детектор лжи, давайте клясться на Библии.
— Я не могу, я — еврей.
— Еще одно слово, и ты — покойник. Мне плевать на Калева Джонса, но я хочу чувствовать себя в безопасности.
Энн Вандер тут же стерла улыбку со своего лица, спросила:
—
Леви и Эли одновременно сказали:
— Голод.
Затем они наперебой рассказали историю Калева, ту, что я уже слышал. О том, как Калев убил два раза, а потом умер. Вернее, убил три раза. Энн Вандер делала вид, что слушает. Воистину, хорошо, что она не стала психотерапевтом. Она спросила у Саула:
— А вы, мистер Уокер, что думаете об этом? Вы видели Калева Джонса?
— Никогда. Меня недавно усыновили. Хотя на фотографиях видел.
Я подумал, что Саул наверняка думает о своем любимом цветке, может быть, вспоминает, укрыл ли его одеялком. Вид у Саула был совершенно отсутствующий.
— Я люблю тебя, — пробормотал он, и я понял, что угадал.
— Что, простите?
— Нет, это я цветку.
У Мистера Кларка было лицо человека, узнавшего о крупном выигрыше в лотерею. Рафаэль молчал, и даже когда Энн Вандер спросила его о том, какие отношения были у Калева и убитых им хулиганов, он ответил только:
— Я не знаю.
Я был уверен, что Рафаэля не вырежут при монтаже — он был невероятно трогательный социофоб. Все мы были очень трогательной компанией. Мы говорили еще некоторое время, ругались, перебивали друг друга, и я заметил, что Энн Вандер общается с нами, как с маленькими детьми.
— Осторожнее с этим, — сказал я. — Мне четырнадцать, и я знаю об Иди Амине все.
— Осторожнее с чем? — спросила она. Я растерялся, потому что был уверен, что все сказал. Мистер Кларк показал мне большой палец, и я улыбнулся. Я погладил по голове нервного Леви и снова вышел к столу.
— Это, блин, обалденно, — сказал я. — Спасибо маме, папе и киноакадемии. Но давайте не забывать о мертвецах. Мы не готовы забывать о мертвецах. О призраках.
В этот момент за одной из камер мне почудился Калев. Он был в окровавленной операторской кепке, и он улыбался. Видение длилось всего секунду, но я был уверен, что это не галлюцинация. Хотя, наверное, многие поехавшие в этом уверены.
— Пусть лучше убьют тебя, — сказал я. — Но не преступи черты!
Затем я сказал:
— И эти — одни в своей смерти,
Уже забытые миром.
Как голос дальней планеты,
Язык наш уже им чужд.
Когда-то всё станет легендой,
Тогда, через многие годы,
На новом Кампо ди Фьори
Поэт разожжет мятеж.
Лия засмеялась. И, Господь Всемогущий, насколько же мне нравилось, как я читаю.
— Отличное завершение для этой пламенной речи, — сказала Энн Вандер. — Это ваши стихи?
Я покрутил пальцем у виска.
—
Они должны были это вырезать, но я не боялся. Я уже ничего в целом мире не боялся. Я сел на удобный диван и почувствовал, что мы ведем такую непринужденную беседу, приложил бутылку к горячему лбу, словом, ощутил себя как дома.
— Итак, спасибо, что были с нами, дорогие телезрители, — сказала Энн Вандер, сладко улыбнувшись. — Сегодня нам всем есть над чем подумать.
— Снято!
Энн Вандер тут же изменилась в лице, она возвела глаза к потолку.
— Они просто чокнутые!
К нам она даже не обращалась. Я вдруг засмеялся, оттого, что мне было хорошо, и оттого, что мы сделали все то, во что я даже не верил. Это были мои сорок минут славы. Леви приложил холодную руку к моему лбу.
— Тебе нужен литий, — сказал он. Я улыбнулся ему, я видел его как никогда ярко.
Потом я узнал, что это они тоже сняли.
Лайфстрим.
Я закурил, рассматривая свое изображение на экране планшета. Я сам себе улыбался. Комментарии текли сплошным потоком, я давно уже отчаялся читать все. Я выхватывал отдельные фразы из этого бурного моря слов, как маленьких рыбок. Меня спрашивали: Меви реален?
Я засмеялся, щелкнув на комментарий, приклеивая его внизу экрана, чтобы все пользователи видели этот высокоумный вопрос.
— О, конечно, Меви реален, — сказал я. — Меви — самая реальная реальность. Мало в чем я могу быть так уверен.
Я широко открыл рот и высунул язык, изображая порно-звезду, потом затянулся, выпустил дым прямо в камеру, наблюдая, как затуманивается на секунду мое лицо. Читать комментарии было занятием успокаивающим, почти медитативными. Что может быть лучше, чем смотреть на то, какими стремными могут быть люди с незнакомцами? Так много предположений.
Девочки в комментариях бурно радовались моему заявлению о Меви. Так они называли нашу с Леви пару. Я даже нашел на Тумблере одноименное сообщество, в котором девчонки выставляли наши фотки в венцах из сердечек и резали гифки из финальной части интервью, когда Леви советовал мне принять литий. Этот кадр пустили после титров, и он чрезвычайно понравился девочкам, которые в обычной жизни и внимания бы на такое не обратили.
Короче говоря, существовало целое сообщество людей, свято убежденных, либо же желающих думать, что я — гей. Мне, может быть, хотелось разочаровать их, но Вирсавия сказала, что это невозможно, и я решил расслабиться. Для этого пришлось постановить, что Меви мне нравится больше, чем всякая экзотика вроде Сакси. Такова цена славы, думал я. А что еще?
Во-первых, девчонки считали меня горячим. В старой доброй дилемме о том, Иосиф Прекрасный я или все-таки лягушка, победил с большим отрывом первый вариант. То есть нет, девчонки все еще делали коллажи со мной и лягушками, но все это было выполнено с обожанием, и я не расстраивался. Горячее меня был разве что Рафаэль, но он сам был этому не рад.