Доктор на просторе

Гордон Ричард

– Нет - каким образом? У нас ведь только один в приемной, да и тот разбит.

– Верно, разбит, - вздохнул доктор Фаркухарсон.
– Впрочем, кому нужен доктор, который и без него не способен определить, лихорадит ли больного? Вам-то без термометра, конечно, никуда. В рот больному засунете, и наслаждаетесь тишиной сколько влезет. Или - заткните уши рожками стетоскопа... От этого, правда, толку меньше - половина здешних пациентов скорее даст себя зарезать, чем оголится перед доктором хоть по пояс. Еще можно измерять пульс, а при этом хмуриться - от страха у многих язык отнимается. Можно даже без часов обойтись. Я, например, долго не мог позволить себе обзавестись часами и полтора года пялился просто на сложенную

ладошку, и, представьте себе - никто даже не заподозрил подвоха.

Я закивал.

– Что же касается зрителей, постарайтесь их чем-нибудь занять. Все, конечно, обожают наблюдать, как появляется на свет младенец, но ещё больше местные обитатели любят играть в сиделок. Пусть кипятят воду и носят её чем больше, тем лучше. Когда всю посуду займут водой, велите рвать простыни на бинты.
– Доктор Фаркухарсон попыхтел трубкой и продолжил: - Никогда с места в карьер не спрашивайте больного: "На что жалуетесь?". Вам ответят примерно так: "Вы должны знать, доктор - я вовсе не из тех, кто жалуется на здоровье, однако..." И пошло-поехало. Не начинайте также с вопроса "Что с вами?", потому что вам могут ответить: "А я-то думал это от вас услышать, доктор". Никогда также не спрашивайте: "Что привело вас ко мне"? В девяти случаях из десяти вам скажут: "муж", "жена" или даже "ноги". Как бы вам ни хотелось поспеть к ужину домой, наберитесь терпения и всегда выслушивайте все жалобы больного, сколь длинными и утомительными они бы ни казались. Порой к вам приходят совсем по другому поводу, но смущаются или просто боятся выложить без утайки все, что их тревожит. И всегда выдавайте им хоть какое-то снадобье, даже если вы, как и все Фармацевтическое общество, уверены, что оно абсолютно бесполезно - ведь утопающий хватается за любую соломинку. Никогда не произносите вслух, что "это случай интересный". Даже у больных ведь хватает ума понять, что интересные для нас случаи - только те, в которых мы ни уха, ни рыла не смыслим.

Я вновь согласно кивнул.

– Немножко опыта, и половине больных вы сможете ставить диагноз прямо с порога, - произнес доктор Фаркухарсон после короткого молчания.
– Медные трубы на стенах и тигриные шкуры на полу - верный признак гипертонии. Коробочки шоколадных конфет на пианино и раскормленный пекинес на коврике переедание и избыточный вес. Неоплаченные счета на туалетном столике и сигаретный пепел на ковре в гостиной - язва двенадцатиперстной кишки. Бегонии на подоконниках и салфетки на креслах и диванах почти всегда в моей практике указывали на запор. Все вполне логично. Если держать ушки на макушке, то не нужно залезать под кровать и проверять, не прячется ли там любовник, чтобы определить у женщины сексуальную неудовлетворенность. И никогда не стесняйтесь справляться насчет семейных психических заболеваний. Лично я всегда начинаю с вопроса: "Сколько у вас родных в психушке?" И вы даже не поверите, что я слышу в ответ, даже в лучших семьях. Однако я заболтал вас, старина, - извиняющимся тоном произнес доктор Фаркухарсон. Теперь сами немного мне расскажите. Что-нибудь интересное сегодня подвернулось?

– Один необычный психический случай, - сказал я.
– Пришел фермер с жалобой на то, что испытывает сильнейший оргазм всякий раз, как сморкается,.

Доктор Фаркухарсон встрепенулся и задумчиво посмотрел на тлеющий в трубке табак.

– Да, в самом деле весьма любопытно. И что же вы ему посоветовали?

– Да ничего толкового. Я в психиатрии не силен. А вы бы что ему сказали?

– Я-то?
– мечтательно усмехнулся доктор Фаркухарсон.
– Я сказал бы, что дуракам всегда счастье!

И тут мне впервые показалось, что в медицине он все-таки разбирается лучше, чем я.

Глава 12

За месяц деревенской практики я поправился на целых шесть фунтов, окреп, загорел и поднабрался от

Фаркухарсона куда больше врачебных тайн и приемов, чем от всего персонала Св. Суизина вместе взятого. Оставшиеся в моем медицинском образовании прорехи превосходно восполнял местный констебль - самый толстый полицейский во всей Англии, если не считать персонажа комических спектаклей. Его единственная обязанность, на мой взгляд, состояла в наблюдении за тем, чтобы паб "Четыре подковы" вовремя закрывался; причем бдительный страж порядка следил за этой процедурой строго изнутри. Опорожнив пинту-другую, он расстегивал мундир и погружался в воспоминания. От него я узнал, например, что на красную тряпку реагируют вовсе не быки, а коровы. Быки же просто раздражаются, что их принимают за коров. Жил, оказывается, в местных краях и фермер, который настолько привык доить коров, что даже за руку здоровался, пожимая по одному пальцу поочередно. Добил же меня констебль вот какой байкой.

– Дело было год назад, как сейчас помню, - пробормотал он с видом хирурга, обсуждающего с коллегой тяжелый случай.
– Расследовали мы кражу одной кобылки.
– Он налил себе ещё пива и нахмурился.
– Дело-то это сложное, доктор...
– Мне показалось, что он хотел добавить что-то вроде "это вам не в кишках ковыряться", однако в последнюю минуту спохватился. Но мы справились с честью. Дошло до суда, так надо же - именно на нем конфуз и случился. Председательствовала одна дамочка с золотой цепью на шее, а прощелыга адвокат ухитрился вывернуть дело так, будто под "кобылой" мы имели в виду ее!

Скандал жуткий разгорелся, а мне потом холку намылили, до сих пор вспоминать жутко...

За несколько дней до моего отъезда к нам в гости нагрянул Гримсдайк.

При первом же взгляде на него стало ясно, что капризница-фортуна наконец-то повернулась к нему лицом. Подкатил Грисдайк в ярком спортивном автомобиле, в новом твидовом полупальто и прекрасном жилете, в начищенных до блеска туфлях, с гладко выбритой благоухающей физиономией и с моноклем. Руки этого пижона были затянуты в желтые лайковые перчатки, а у ног прыгал щенок бульдога. Словом, Гримсдайк всем своим видом напоминал молодого аристократа, только что выигравшего на скачках.

Хотя Фаркухарсон и набросился на него с вопросами, каким образом Гримсдайку удалось провести профессуру и получить диплом, и когда он, черт возьми, собирается приступить к работе, Гримсдайк все продолжал держаться со стариком как любимый племянник. Лишь когда речь его дяди окончательно свелась к потоку междометий, ни одного из которых я здесь привести не в состоянии, Гримсдайк предложил мне улизнуть в "Четыре подковы".

– Биржа, похоже, снова процветает, - как бы между прочим заметил я, когда мы вошли в паб.

– Биржа-то?
– встрепенулся Гримсдайк.
– Ах, да, разумеется. Пока держится. Да, кстати, старичок, я ведь, кажется, должен тебе пару монет? Хочешь - могу сейчас отдать. Ничего, что у меня одни пятерки? Сигаретой угощайся - тебе, по-моему, нравятся эти черные русские торпеды. А теперь давай закажем выпивку. Чем тебя угостить?

– Пинтой горького.

– Как, пиво? Что за глупости? Нет уж, мы будем пить шампанское. Такой повод - рождение нового медицинского тандема. Помнишь - Бантинг и Бест, Флоури и Флеминг, Орт и Петтенкофер?

– Что ты несешь?

– Потерпи минутку. Эй, хозяин! Нам - вашего лучшего шампанского!

В следующую минуту выяснилось, что хозяин имел право торговать только пивом, поэтому вместо "Вдовы Клико" или "Дом Периньона" нам пришлось довольствоваться домашним элем, специально выдержанным с Рождества.

– Так в чем дело?
– твердым голосом спросил я, нисколько не желая втягиваться в очередную авантюру, которую наверняка уготовил для меня Гримсдайк.

– Ты уже сдавал экзамен?
– спросил он.