Доктор N
Шрифт:
– Спасибо, что пристально наблюдал за вехами моей биографии.
– Более того: ты даже не успел посетить края наибольшей мусульманской и тюркской наполненности, Иран и Турцию, хотя и много работал с персами и турками, даже, помнится, обменялся телеграммами с Мустафой Кемалем, которого, по моим сведениям, венчают Отцом турок, это имя, надеюсь, закрепится за ним, звучало б оригинально: Ататюрк.
Да, Нариман действительно обменялся телеграммами... как его назвал Мамед Эмин? с Ататюрком, нет, не телеграммой: послал письмо, в котором пожелал Мустафе Кемалю победы турецкому национальному движению и заверил, что мусульманские коммунисты приложат все усилия, чтобы помочь Турции в справедливой борьбе за независимость.
– ...Ты
– Все, да не все,- уклончиво ответил Мамед Эмин.- Но согласен: немало поучительного.
– И о нашей судьбе тоже. Помнишь в Семи красавицах? Там, где Низами рассказывает о туркестанской царевне? Сын Соломона и Балкис парализован, не в состоянии шевельнуть ни руками, ни ногами. И будет парализован до тех пор, пока родители не покаются, не скажут всю правду о себе, ничего не утаивая. Это ли не символика нашего с тобой времени? Сын - наша с тобой парализованная республика, а родители - вожди. Хотя бы мы с тобой.
– Мамед Эмин молчал.
– Помнишь, как у Низами? Балкис призналась, что очень любит Соломона, он добр, красив, нежен, властен его перстень над вселенной дивной, но если увидит юношу-красавца, не в силах побороть греховных желаний. Едва прозвучали ее слова, как сын вдруг зашевелил руками, и Соломон признался: у меня несметные богатства, горы золота, перлов, серебра, но я всегда смотрю на руки посетителя: с чем ко мне идет, хорош ли его подарок? И только Соломон произнес эти слова - сын пошевелил ногами, поднялся и пошел. Так и мы... Я о бесстрашии признать собственные грехи во имя возрождения Азербайджана. Признаемся же, что, крича о любви к народу, думаем прежде всего об удовлетворении неуемных тщеславий, амбиций, жаждем власти и почитания, славы и богатства.
– Это ты о себе?
– О тебе тоже!.. Нет, мы никогда не признаемся, что... Впрочем, я уже повторяюсь.
И такой финал с Мамед Эмином - в дни, когда Нариман в торжественной тишине объявлял состав союзного Совнаркома, предлагая в его председатели Ленина (прикованного к постели), - исчезновение, побег Мамед Эмина!
ВОЛЧЬИ ВОРОТА
Не успел Нариман, вернувшись в Баку, переступить порог Совнаркома, как Кара Гейдар навстречу:
– Говорят, Мамед Эмин за границу бежал? Ничего не скажешь, отблагодарил товарища Сталина!
– Почему бежал? Сталин сам ему разрешил,- придумал с ходу. Поди объясни недругам, - подумал за Кобу, - отчего такая дружба с лидером бывшей мусаватской партии! Хороший человек? Спасал не раз? Ерунду говоришь! самому б себе ответил Коба: надо выдворять, тем более что есть ленинский циркуляр - личное послание Дзержинскому: К вопросу о высылке за границу писателей и профессоров, помогающих контрреволюции.
Якобы Мамед Эмин поехал в Финляндию за бумагой для типографии Наркомнаца, используя старые связи с финскими коммерсантами, еще до революции был компаньоном какой-то бумажной фирмы, и остался там, решив не возвращаться. Из Финляндии в Польшу, иллюзия языковой близости. Далее Париж, где друзья-приятели, отрезанные от родины.
Стамбул. Пять лет напряженного труда и постоянная нужда: выпускает газету, восстанавливает по памяти дорогое детище - сочинение о Сиявуше,что-то утрачено, копия бледнее оригинала, но труд завершен, и это - главное.
Потом изгнание, но прежде вызов в иностранное ведомство: турецкие власти, руководствуясь принципом нейтралитета, которым Мустафа Кемаль дорожит, запретили на своей территории, дабы не дразнить грозного северного соседа, какую бы то ни было эмигрантскую деятельность - ни русскую, ни выходцев из Азербайджана. Что ж, благополучие самого великого тюркского государства в интересах всех тюрок. При этом выразили личное сожаление Мустафы Кемаля (вроде б уважение
– ...Вам ведомо, как мы наказали высокопоставленных наших чиновников за их заискивающие перед англичанами заверения, что якобы новая Турция готова объединиться с горцами Северного Кавказа, Дагестаном и вами в некое федеративное государство, буфер между Западом и Востоком, и, в случае необходимости, мобилизовать для борьбы с большевизмом под руководством турок и при поддержке Англии. Но мы обязаны своей победой России, она в сравнении с другими государствами ведёт игру честную, пока!..
– Разговор продолжился, записанный по свежим следам в тот же день Мамед Эмином:
– ...строжайший запрет и на деятельность русских белых, более значительную, нежели туркестанская и ваша, просят о новой отсрочке для пребывания в Турции. Мы предоставили возможность, с согласия Москвы, жить у нас Троцкому, но он не белый, к тому же у меня с ним добрые отношения. С Россией,- усмехнулся,- шутить опасно.
Прилив-отлив, как на апшеронском берегу, и такая вдруг тоска охватила Мамед Эмина: неужели никогда не ступит его нога на мягкий желтый песок, и плеск шелковых волн.
– ... Впредь, как президент, я наложил строгий запрет, и это нашло отражение в конституции, на участие Турции в какой бы то ни было войне, затеянной большими государствами, иначе - исчезновение Турции как государства.
Вчера - Сталин, сегодня - Мустафа Кемаль, кто завтра? Завтрашний, с кем доведется беседовать, еще не возник на горизонте - Гитлер!.. Последняя надежда Мамед Эмина, покончив со скитаниями, вернуться в родной край победителем.
– Дразнить зверя, чтобы растерзал там наших родных?
– Я надеюсь, что Коба... Мир не позволит большевикам творить беззакония.
Нет конца скитаньям Мамед Эмина. Его последышу Азеру почти девять такая долгая разлука.
В Варшаве - съезд мусаватской партии (в изгнании). Как разбитая армия, скликающая оставшихся в живых.
Влеченье к полячке Лильяне... Измена жене? Семье? Никогда никому не признается - утратил надежду на встречу с родными. Такое редкое имя,- назвал на тюркский манер Лейлой, станет постоянной спутницей (и закроет ему глаза, когда придет срок).
Во Францию, где средоточье земляков (и эмигрантские дрязги). Лекции, за которые не всегда платят. Нет, не могут без интриг, поклепов, клеветы,- вся Россия в Париже представлена, и каждая эмиграция ищет виновников вовне.
И подвергнули земляки сомнению искренность лозунга Мамед Эмина надо,вынести в заглавие:
ОДНАЖДЫ ВОЗНЕСЕННОЕ ЗНАМЯ БОЛЕЕ НЕ СКЛОНИТСЯ, или КНИЖНАЯ ГЛАВА
Разумеется, - строчит недруг, - азербайджанские политические деятели вправе требовать от г-на Расул-заде объяснений, ибо не могут допустить, чтоб г. Расул-заде, молчаливо предавший большевикам нашу родину, не только продолжал выступать в качестве представителя национального Азербайджана, но, какой позор!! ещё называться "национальным шефом", как его величают приспешники.
О побеге его - в кавычках: мол, перед тем, как удачно (с заковыркой!) бежать от большевиков, а точнее, до своего так называемого приезда сюда из Москвы, где Мамед Эмин гостил у Сталина, присылал угрожающие письма по адресу азербайджанской делегации, вынужденной жить за границей, в особенности ее председателя покойного Али Мардан бея Топчибаши, чтобы мы прекратили, де, лить грязь на большевистскую власть, то есть власть своего кремлевского друга...- хоть бы одно письмо Мамед Эмина в доказательство!