Доктор болен
Шрифт:
Девушки-немки принесли по шлепанцу каждая.
— Danke sehr [14] , — сказал Эдвин. И тут услыхал, как крупный мужчина, работавший в Ковент-Гардене или на Ковент-Гарден, рассуждает о филологии.
— Итальянский язык — просто прелесть, — говорил он. — Я слыхал самых лучших итальянских певцов всех времен. Говорят, для пения самый лучший язык. Само собой разумеется, — нелогично добавил он, — потому что старейший.
14
Большое спасибо (нем.).
— О, есть языки и постарше, — возразил Эдвин. — Санскрит, например.
— Ну, вопрос спорный, правда? — Крупный мужчина говорил на каком-то северном английском, медленно, долгие годы, приближавшемся к кокни.
— О нет, — заявил Эдвин, — не спорный. Это факт. — И приготовился к лекции.
Шейла сказала:
— Хватит, едем обратно. — И крепче взяла его под руку.
— Минуту, дорогая. Я просто хочу продемонстрировать нашему другу…
— Меня зовут Лес.
— Очень приятно. Хочу продемонстрировать Лесу…
— Пошли. — И потянула его. У Эдвина возникло впечатление, — впрочем, возможно, ошибочное, — будто она быстро скорчила гримаску братьям Стоун, дав понять, что ее муж не вполне нормален, нельзя поощрять его к разговорам. Хотя он был уверен: не покрутила пальцем у виска. Вполне уверен.
Глава 4
Они шли обратно в больницу пешком, Шейла крепко держала его под руку. Еще даже не пришло время чая: выход Эдвина оказался недолгим. Лишь на ступеньках перед главным входом он спросил о том, о чем хотел, но боялся спросить. Шейла сказала:
— По-моему, я теперь хорошо знаю дорогу. Даже в темноте. Смогу дойти самостоятельно. — Вдруг дунул холодный ветер, по мостовой полетели сморщенные листья. Эдвин спросил:
— Зачем тебя хотел видеть Рейлтон?
— Рейлтон?
— Ну, знаешь, доктор. Слушай, — добавил он, — холодно. Зайдем в вестибюль ненадолго.
— Пожалуй, не пойду. Не могу, правда. Я так обрадовалась, что ты вышел. Ненавижу больницы.
— Что он сказал?
— Разве я тебе не говорила? Что все будет хорошо, чтоб никто не беспокоился.
— Брось. Только для этого он бы тебя не позвал. Что он на самом деле сказал?
— Еще чего-то, только, собственно, я говорила. Хотел кое-что уточнить, всякие вещи из первой истории болезни.
— Например?
— Ну, ты знаешь не хуже меня. Про то, как ты упал, и так далее. Сколько пил. Про нашу супружескую жизнь. Были мы счастливы, и так далее.
— Ну и что, были,
— Были, конечно. — Тон не слишком убежденный. Она сунула руки в крошечные кармашки жакета. — Холодно. Слава богу, я привезла с собой шубу.
— И о сексе, конечно?
— И о сексе. Слушай, по-настоящему холодает, правда? По-моему, нехорошо тебе стоять на холоде.
— Что они подозревают? — спросил Эдвин.
Шейла помялась.
— Не знают, что подозревать. Говорят, явно что-то не в порядке, скоро надеются выяснить. Не думают, будто слишком серьезно.
— Как же можно так думать, не зная, что подозревать?
— Не имею понятия. Я не доктор. Слушай, я замерзла. Честно, это все, о чем шла речь.
— Хорошо, — сказал Эдвин. А потом добавил: — Мне очень жаль насчет секса.
— Ох, все будет хорошо. Я уверена. — Она элегантно притопывала, приплясывала, подпрыгивала на холоде. — Глупо было с твоей стороны выходить в шлепанцах.
— Да. Вечером чем собираешься заниматься?
— Ох, черт, — сказала Шейла, — чем я могу заниматься? Знаешь, не очень-то весело мне торчать тут в дешевом отеле, никого не зная.
— Ты знаешь мойщика окон, пару близнецов-евреев.
— Ох, не будь идиотом. Тебе отлично известно, что я имею в виду. Они, кстати, наполовинуевреи. Лео знает Бирму, по его словам. Был военным моряком.
— Пожалуй, я лучше войду. — Эдвин хотел оказаться в уютной палате, где нянечки-итальянки подают чай, почитать статью по морфологии в самом последнем номере «Лэнгвидж».
— Никаких развлечений. — Кажется, Шейла была готова продолжить беседу. — Чем, по-твоему, я должна заниматься по вечерам?
— Существует кино, балет… — Больше ничего не приходило в голову. — Театр, — вспомнил Эдвин. — Опера. — Звучало все это скучно.
— Знаешь, не могу же я одна ходить.
— Другие женщины ходят.
— А я не хожу. В «Якорь» заглядывал бородатый мужчина. Обещал в свой клуб меня взять. Писатель, художник или кто-то еще. Все-таки хоть какое-то разнообразие, может быть.
— Будь осторожна. В Лондоне попадаются весьма странные типы.
— Ведь я не ребенок, на самом деле. Он сказал, с большим сожалением слышит, что мой муж в больнице. Сказал, наверняка мне очень одиноко. — Шейла фыркнула и содрогнулась. — Ужаснозамерзла, — сказала она. — Мне надоидти.
— Не придешь вечером?
— Ты уже получил свою долю. — Она улыбнулась. — Постарайся пораньше заснуть. А я завтра приду.
— Хорошо. Ох, отель.
— Что?
— Отель, где ты сейчас. Где он, как называется?