Доказательство Рая
Шрифт:
Сколько я находился в этом мире? Не имею представления. Практически невозможно описать ощущение, которое испытываешь, попав в место, где отсутствует чувство времени. Когда потом я туда попадал, то понимал, что я (каким бы ни было это «я») всегда был и буду там.
Я не возражал против этого. Да и почему бы я стал возражать, если это существование было единственным, какое я знал? Не помня ничего лучшего, я не очень интересовался, где именно пребывал. Припоминаю, я раздумывал, выживу я или нет, но безразличие к исходу только усиливало ощущение собственной неуязвимости. Я не ведал о принципах мира, в котором находился, но не спешил узнать их. Какая разница?
Не
Вот почему, вспоминая это место позднее, я решил назвать его Среда обитания, какой ее видит Червяк (или, коротко, Страна Червяка). Довольно долго я предполагал, что образ этого места мог быть навеян каким-то воспоминанием о состоянии моего мозга, только что подвергшегося атаке опасной и агрессивной бактерии.
Но чем больше я думал над этим объяснением (напоминаю, что это было гораздо позднее), тем меньше видел в нем смысл. Потому что — как же трудно все это описать, если вы сами не бывали в этом месте! — когда я там находился, мое сознание не было затуманено или искажено. Оно было просто. ограничено. Тамя не был человеком. Но не был и животным. Я был существом более ранним и примитивным, чем животное или человек. Я был просто одинокой искрой сознания в безвременном красно-коричневом пространстве.
Чем дольше я там оставался, тем мне становилось неуютнее. Сначала я так глубоко погрузился в эту зримую тьму, что не ощущал разницы между мной и этой одновременно и мерзкой и знакомой материей, окружающей меня. Но постепенно ощущение глубокого, безвременного и беспредельного погружения уступило место новому чувству: что на самом деле я вовсе не являюсь частью этого подземного мира, а просто каким-то образом попал в него.
Из этой мерзости всплывали, как пузыри, морды страшных животных, издавали вой и визг, потом пропадали. Я слышал прерывистое глухое рычание. Иногда это рычание переходило в смутные ритмичные напевы, одновременно пугающие и странно знакомые — будто в какой-то момент я сам знал и напевал их.
Поскольку я не помнил своего предыдущего существования, мое пребывание в этой стране казалось бесконечным. Сколько времени я там провел? Месяцы? Годы? Вечность? Так или иначе, наконец, наступил момент, когда мою прежнюю равнодушную беззаботность целиком смел леденящий ужас. Чем отчетливее я чувствовал себя собой — как нечто обособленное от окружающих меня холода, сырости и мрака, — тем отвратительнее и страшнее казались мне звериные морды, всплывающие из этого мрака. Приглушенный расстоянием равномерный стук становился все резче и громче, напоминая трудовой ритм некоей армии подземных троллей-рабочих, выполняющих бесконечную, невыносимо монотонную работу. Движение вокруг меня стало более заметным и ощутимым, как если бы змеи или другие червеобразные создания плотной группой пробирались мимо, иногда касаясь меня гладкой кожей или подобием ежовых колючек.
Затем я почувствовал зловоние, в котором смешались запахи испражнений, крови и рвоты. Иными словами, запах биологического происхождения, но мертвого, а не живого существа. По мере того как мое сознание все более обострялось, мной все больше овладевал страх,
Но куда?
Не успел я задаться этим вопросом, как сверху из мрака появилось нечто новое: оно не было ни холодным, ни мертвым, ни темным, а являло собой полную противоположность всех этих качеств. Даже если бы я потратил на это весь остаток моих дней, я не смог бы воздать должное той сущности, что сейчас приближалась ко мне, и хотя бы отчасти описать, какой она была прекрасной.
Но я продолжаю свои попытки.
Глава 6. Якорь жизни
Филлис поставила машину на больничную парковку через два часа после Эбена, около часу ночи. Когда она поднялась ко мне, то увидела его, сидящего рядом с моей кроватью и сжимающего на коленях больничную подушку, чтобы не заснуть.
— Мама дома с Бондом, — сказал сын, и в его усталом и напряженном голосе прозвучала нотка радости от встречи с теткой.
Филлис посоветовала Эбену ехать домой, потому что если после такой долгой поездки он просидит здесь всю ночь, то завтра утром никому не сможет помочь, в том числе и папе. Она предупредила по телефону Холли и Джеан, что Эбен скоро приедет, и пообещала подежурить около меня до утра.
— Поезжай домой, — сказала она, выключив телефон. — Ты нужен маме, тете и брату. Не волнуйся, утром, когда вернешься, мы с твоим папой будем тут, никуда не денемся.
Эбен посмотрел на меня: на вставленную в правую ноздрю прозрачную пластиковую трубку, спускающуюся в трахею, на уже потрескавшиеся губы, опущенные веки и ввалившиеся щеки.
Филлис поняла, о чем он думал.
— Иди домой, Эбен, и постарайся не тревожиться. Твой папа все еще с нами. Я не собираюсь его отпускать.
Она подошла к кровати, взяла мою руку и стала ее поглаживать.
Так Филлис и просидела до утра, не выпуская моей руки и поддерживая между нами связь, которую считала необходимой для того, чтобы помочь мне все преодолеть. В палате лишь тихо жужжала аппаратура, да через каждый час заходила дежурная медсестра измерить мне температуру.
Насмешливое замечание о слишком большом значении, которое жители южных штатов придают семейным отношениям, давно стало избитым клише, но такие уж мы есть. Когда в 1988 году я приехал в Гарвард, больше всего меня поразило в северянах то, что они будто стеснялись признаться в том, что нам, южанам, казалось само собой разумеющимся: твоя семья — это ты сам.
Для меня же отношения с семьей — с родителями и сестрами, а позднее с Холли, Эбеном и Бондом — всегда были источником жизненной энергии и надежности, а в последние годы и подавно. Я всегда полагался на поддержку семьи, которой мне часто не хватало — будь то на севере или на юге.
Мы с Холли и детьми изредка посещали нашу епископальную церковь. Но на самом деле я не очень отличался от тех, кто заглядывает в церковь только в Рождество или на Пасху. Я приучал сыновей молиться перед сном, но не был духовным лидером в доме. Мне не удавалось избавиться от сомнений в существовании Бога. Хотя я рос с желанием верить в Бога, в рай и загробную жизнь, долгие годы научной деятельности заставляли меня задаваться вопросом: как могут существовать эти феномены? Современная неврология учит нас, что мозг является источником сознания — разума, души, духа, назовите как хотите эту невидимую и неощутимую субстанцию, которая действительно делает нас такими, какие мы есть, — и я практически не сомневался в этом постулате.