Доизвинялся

Рейнер Джей

Я нервно рассмеялся. Мне казалось, собравшиеся вот-вот от меня отшатнутся.

– Ну нет… я хочу сказать, да, я произнес эти слова. Но, мне кажется, я скорее произносил их как вопрос.

– Что? Вы спрашивали, можете ли вы быть следующим Вилли Брандтом?

– Нет. Да. Поймите. Время было беспокойное, стресс крайне велик, и у меня был один разговор с Максом, я хотел сказать – с мистером Олсоном, и… – Замолчав, я попытался взять себя в руки. – Если этими словами я кого-то оскорбил, хотя бы кого-то, то, разумеется, очень прошу меня извинить. Я не хотел, чтобы это было неверно понято. Тогда я еще шарил в потемках и вообще думал, что это

приватная беседа, и…

Люк отобрал у меня микрофон.

– Следующий вопрос.

Он выбрал стоявшую у стены женщину и подвинул микрофон ко мне.

– Мистер Бассет, действительно ли, что вы обманывали свою тогдашнюю подругу с двумя официантками из Де-Моина, штат Айова?

Мой брат опять потянул микрофон на себя.

– О да, верно. Это он определенно делал.

Я снова отобрал у него микрофон.

– Спасибо, Люк. – Я повернулся к аудитории. – Да, боюсь, что-то в таком роде действительно имело место…

И услышал, как Люк вполголоса пробормотал:

– Именно это.

– …имело место именно это. Наверное… ну, сами знаете… в личной жизни мы все совершаем ошибки, и эти вещи остаются личными, но из-за моей работы моя жизнь была несколько менее личной, чем у остальных, поэтому…

– Вы вините молодых женщин в том, что ваши похождения стали достоянием гласности?

– Нет, нет, конечно, нет. Я только хочу сказать, что не подумал о последствиях. Это был ужасный поступок, и я рад возможности извиниться сейчас перед всеми сторонами и надеюсь, они услышат мои слова сожаления, и я правда прошу меня простить.

Откинувшись на спинку стула, я сложил руки на коленях. Я был на последнем издыхании, а пресс-конференция шла всего десять минут. Мне казалось, я попал в западню, я чувствовал себя опустошенным, наголову разбитым. А ведь это еще не конец. На сей раз вопрос задал мужской голос с французским акцентом.

– Мсье Бассэ…

– Бассет, – автоматически поправил я.

– Мсье Бассет, французское правительство объявило, что постоянный представитель нашей страны при ООН на следующей неделе выступит на Генеральной Ассамблее с призывом распустить Ведомство Извинений и Примирений при Организации Объединенных Наций. Говорят, ваша деятельность выставила его в дурном свете. Уже есть предложение заменить его Службой Психотерапии Национальных Государств, которая сейчас создается в Вене. Ваши комментарии?

– Я… э… я знаю некоторых людей… ну, одного человека, работающего над проектом психотерапии, и сам проект обещает принести много пользы. Но мне бы не хотелось думать, что ВИПООН распустят из-за нескольких ошибок, которые я совершил… – Недоверчивый смех в зале. – Хорошо, хорошо, из-за многих ошибок, которые я совершил. Я думаю, в ВИПООН мы проделали отличную работу, и, уверен, само ведомство обладает огромным потенциалом.

Теперь английский журналист:

– Из Нью-Йорка сообщают, что профессор Томас Шенк опубликовал заявление, в котором называет вас… и это его прямая цитата… «ленивым, слабоумным пронырой, который исключительно из жадности дискредитировал Покаянный Подход». Вам есть что на это сказать?

Вот тут я разозлился.

– Да будет вам! Шенк – сумасшедший. Душевнобольной. Психопат. Нельзя верить ни слову из того, что он говорит.

– Значит, ваш единственный ответ – назвать сумасшедшим основоположника одного из самых влиятельных политических движений наших дней?

– Вы сами с Шенком встречались? – рявкнул я в микрофон.

Люк снова вырвал его у меня.

– Последний

вопрос, пожалуйста.

Он указал на человека, яростно машущего руками у пульта звукооператора.

– Мистер Бассет, сэр… – Еще один американский журналист, чья речь пестрела расхожими учтивыми обращениями его страны. – Мистер Бассет, сэр, Льюис Джеффрис III из Афроамериканского комитета по репарациям за рабство только что выступил в Луизиане с заявлением для средств массовой информации.

– Что он сказал?

– Если вы не против, сэр, у нас уже есть аудиозапись. – Он поглядел на техника, прикорнувшего рядом с ним на корточках и нависшего над лэптопом. – Загружено? – Техник кивнул. – Сэр, мы подключены и могли бы пустить запись через систему вещания, чтобы вы прослушали, и…

Откинувшись на спинку стула, я поднял руки, словно говоря «Как пожелаете». Собравшиеся притихли, и каждый в зале повернулся к ближайшему динамику, где потрескивала надоедливая цифровая статика. Голос Джеффриса эхом раскатился по залу.

– Леди и джентльмены, я надеялся, что необходимость выступить с этим заявлением никогда не возникнет, но пришел к выводу, что в нынешних обстоятельствах замалчивание правды лишь усугубит правонарушение, о котором я сегодня буду говорить.

Закрыв глаза, я выждал очередную театрально напряженную паузу Джеффриса, потому что знал, что за ней последует.

– С великим сожалением должен сообщить, что автор извинения за трансатлантическую работорговлю, принесенное от имени федерального правительства Соединенных Штатов и других колониальных держав Верховным Извиняющимся Организации Объединенных Наций здесь, в «Дубах Уэлтонов», не мистер Бассет.

По залу пронесся шорох охов и вздохов, за ним последовал взрыв «шшшш!», лишь бы ни одно слово не пропало даром.

– Мистер Бассет действительно принес извинение, но оно не было ни достаточно внятным, ни достаточно изысканным, чтобы послужить процессу, который мы вели, и ради этого процесса я сам написал текст. – Еще один коллективный вздох. – Эта задача оказалась мистеру Бассету не по силам. Боюсь, характер отношений между афроамериканцами и остальными гражданами Соединенных Штатов таков, что от нас требуется самим писать черновики извинений себе же за надругательства, которые мы претерпели от их рук, но я надеюсь, более того, полагаюсь на это, что теперь, когда соглашение было достигнуто, мы как народ сможем забыть о жалком извинительном фарсе, которым руководил мистер Марк Бассет.

Еще немного шипящей статики по окончании записи. Я открыл глаза. В зале царила тишина. Фотографы опустили камеры, и все глаза были устремлены на меня. Репортеры смотрели на меня. Люк смотрел на меня.

Я медленно склонил голову над микрофоном.

– Что я могу сказать? Мне просто чертовски жаль.

Повисло новое молчание, которое все тянулось и тянулось, пока вдруг из зала не прогремел чей-то голос:

– Кто написал для вас это извинение, Бассет?

И Ланкастерский зал взорвался издевательским хохотом. Отъехав со стулом от стола, я смотрел, как, качая головами на идиотизм происходящего, на неизменную способность людей разрушать собственные же упования, представители прессы покидали помещение. Вот как это на самом деле кончится, думал я: здесь, в роскошном зале с зеркальными стенами, замысловатыми люстрами и рядами пустеющих стульев. Люк тоже встал. Глядя на меня сверху вниз, он открыл рот, чтобы что-то сказать, но закрыл его, словно передумал. Покачав головой, он ушел.