Доизвинялся

Рейнер Джей

– Тебе, возможно, понадобится несколько пинт чего-то крепкого, чтобы запить вот это, – сказал Люк, бросая на стол журнал. На обложке была моя глупая улыбка крупным планом и заголовок: «НАСКОЛЬКО ЖЕ МОЖЕТ БЫТЬ ЖАЛЬ ОДНОМУ ЧЕЛОВЕКУ?», а ниже – неизбежный подзаголовок: «Взлет и падение Марка Бассета».

Отпив глоток горячего крепкого чая, я сказал:

– Чего-то в таком духе я и ожидал.

Люк развернул к себе журнал, чтобы еще раз рассмотреть обложку.

– Похоже, дела обстоят скверно, раз уж ты ожидал такого.

– Я не

полный кретин, Люк.

– А вот они явно считают тебя полным кретином.

– Спасибо. А теперь заказывай себе завтрак.

Когда ему принесли еду, он спросил:

– Ну и что ты собираешься делать?

– Единственное, что умею.

Он опустил вилку и нож.

– Господи милосердный. Ты собираешься приготовить гигантское миндальное суфле и накормить им весь мир?

– Вроде того. Только без суфле.

Люк снова взялся за еду.

– Тебе не кажется, что уже хватит извиняться?

– А что еще мне остается?

– Заткнуться, например?

– Как только извинюсь, так и сделаю. Честное слово. – Минуту-другую мы ели молча. – Поможешь мне? – спросил я. – Моральная поддержка мне бы не помешала.

– С чего бы мне это делать?

Я на секунду задумался.

– Потому что ты мой брат?

– Ничего получше придумать не можешь?

Я помотал головой.

– Достаточно честно.

На следующий день мы сняли Ланкастерский зал в «Савое», отчасти из-за его вместительности, отчасти потому, что папа всегда восхищался этим отелем. Однажды, когда мы были детьми, он повел нас туда пить чай и есть крохотные сандвичи в выходящей на Темзу гостиной, воздавая дань этому месту, где сто лет назад готовил великий Огюст Эскоффье. «Без Эскоффье, – сказал отец, величественно обведя фрески по стенам, зеркала и люстры, – в этой стране кормили бы еще хуже, чем сейчас». А потом склонил голову, будто сама мысль бесконечно его расстроила. Тогда «Савой» показался мне раем, где невозможно ничего дурное, и вполне естественно, что сейчас я выбрал его как безопасное место для своего последнего подвига.

Когда менеджер спросил, сколько стульев нам понадобится, я ответил: «Сто пятьдесят», но Люк меня поправил. Нам понадобится шестьсот, сказал он и был прав или почти прав. В тот день зал быстро заполнился газетчиками и тележурналистами, так что фотографам пришлось прикорнуть на полу перед стульями, а проходы по обеим сторонам заняли телеоператоры – точно батарея артиллерии нацелилась на меня объективами.

Мы с Люком сидели за покрытым белой скатертью столом, пустым, если не считать кувшина с водой, стаканов и одинокого микрофона, подключенного к усилителю. Менеджер предложил вазу с цветами, но я отказался. Сейчас не время для украшений.

Люк меня представил, сказал, что я сделаю заявление, пообещал потом ответы на вопросы и пододвинул мне микрофон. Я подался вперед и под гудение камер изложил собственную версию абхазских событий. Я сказал, что ничего не знал про акции, и объяснил, что к великому моему сожалению во

всех затруднениях вынужден винить Макса Одеона.

– К несчастью, мистер Олсон умер до того, как смог снять с меня обвинения, – сказал я и услышал из толпы недоверчивое бормотание, – поэтому никаких доказательств привести не могу. Но одно я знаю точно: часть вины лежит и на мне самом. С моей стороны, было глупо не обращать внимания на собственные капиталовложения, глупо принимать за чистую монету все, что мне говорили. Я вел себя как идиот и за это прощу прощения. От моего имени была развязана война, которую я никогда не хотел, которая меня ужасает и за которую я прошу прощения. Надеюсь, мир примет мое извинение, потому что… – я сложил листок бумаги, – …это все, что я могу предложить.

Люк попытался руководить вопросами, но не успел он дать слово первому, как из первого ряда раздался голос:

– Мистер Бассет, и вы думаете, что мы вам поверим, будто вы не знали, что вам принадлежит три миллиона акций «Кавказ-Нефтегазодобычи»?

Я покачал головой.

– Думаю, в моем положении нельзя на что-либо рассчитывать. Могу только рассказать, как обстоят дела. Я совершил большую глупость, и мне очень жаль.

Люк быстро передал слово другому журналисту – американке в середине зала.

– Вы будете извиняться и перед народом Абхазии?

– Надеюсь, это извинение будет услышано и принято и абхазцами тоже. Честно говоря, на мой взгляд, с сегодняшнего дня мне лучше замолчать.

– Вы уходите из бизнеса извинений?

– Целиком и полностью.

Еще один выкрикнутый вопрос:

– Мистер Бассет, правда ли, что, будучи Верховным Извиняющимся при ООН, вы уполномочили свою службу безопасности мучить и запугивать членов женской олимпийской сборной паралитиков США, что имело место после вашего выступления с «Ю-Ту» на Стадионе ветеранов в Филадельфии?

Люк повернулся ко мне с таким видом, точно я только что неприлично рыгнул. Моргнув, я сглотнул и наклонился к микрофону:

– Действительно, на Стадионе ветеранов имел место инцидент, за который я приношу свои извинения. Он явился следствием того, что мои сотрудники не сумели разобраться в ситуации и решили, будто мне что-то угрожает. Мне бы хотелось извиниться перед членами сборной за все неприятности, которые им причинили. Ничто подобное в мои намерения не входило. Я, честное слово, извинясь. Честное слово.

Еще вопрос – с другой стороны зала:

– Мистер Бассет, верно ли, что вы утверждали, будто вы наследник Вилли Брандта, покойного канцлера бывшей Западной Германии?

– Прошу прощения?

– У нас есть заявление гражданского сотрудника военно-воздушной базы Дейтон в Огайо. Он говорит, что в ночь перед открытием инаугурационной конференции ВИПООН в прошлом году у вас состоялась встреча с мистером Одеоном, на которой вы сказали, цитирую… – Журналист опустил глаза в блокнот, потом снова поднял взгляд: – «Я новый Вилли Брандт».