Доизвинялся
Шрифт:
Марк Бассет против стихийных сил.
Стихийные силы против Марка Бассета.
Да уж, тут любому редактору придется попотеть.
Глава двадцать третья
На всеобщих выборах в Германии вернули на высокие посты прежних руководителей. Последний раунд переговоров по мировой торговле в Цюрихе зашел в тупик. И не случилось никаких землетрясений, наводнений или прочих вмешательств стихийных сил, результатом которых стала бы утрата множества жизней. А потому фотография к статье Эллен попала на обложку номера «Тайм» за ту неделю: крупноплановый снимок моего лица, закрытого пухлыми, женственными руками.
Заголовок под ними гласил: «КОМУ ЖАЛЬ ТЕПЕРЬ?»
Ниже шел подзаголовок: «Человек, которому все мало хлеба смирения».
Статья начиналась так: «Марк Бассет – обычный
За ней последовали другие просьбы дать интервью.
– …пришло сообщение от некоего Роберта Хантера из Лондона, – сказала Франсин, читая длинный список в книге регистрации. – Просил передать вам привет, интересовался, не хотите ли вы написать дневник: «Одна неделя из жизни Верховного Извиняющегося». Сказал, можете быть настолько позитивны, насколько пожелаете.
– Мило.
– Голос у него чудесный.
– Дженни, ты не против, если я скажу ему просто отва…
– Не сжигай за собой мосты, Марк.
– Тогда сама с ним разберись. Скажи ему, я…
– Очень извиняюсь, но по уши занят?
– В точку.
Дженни нацарапала что-то в своем блокноте.
– Есть одно приглашение, которое ты, по-моему, должен принять. Позвонили от Хелен Треже. Тебя зовут на передачу в воскресенье вечером.
От таких предложений не отказываются. Ток-шоу Треже «Поговорим по душам» представляло собой не прерываемый рекламой часовой разговор с глазу на глаз в прямом эфире и обязательно с Важным Гостем. Его смотрели миллионы зрителей от побережья до побережья, но делали это не ради гениальных мыслей приглашенных, а ради мгновения с носовым платком. Так или иначе, но Треже всегда умудрялась заставить плакать перед камерой собеседников: будьте вице-президенты, сенаторы, генералы в отставке, все они рыдали в кресле перед ней. Если вы хотя бы раз посмотрели «Разговор по душам», то неизбежно предположили бы, что Соединенными Штатами управляет сплоченный круг мужчин с эмоциональным недержанием. На протяжении всего эфира Треже смотрела ясными глазками, сочувственно поджав глянцевые блестящие губки и склонив голову набок. Слова «Не спешите, постарайтесь взять себя в руки» стали ее коронной фразой. Но уж с меня-то слез хватит. Я плакал ради всего человечества. Брать себя в руки мне не придется.
Мы полетели на личном самолете на юг, в Вашингтон, вокруг Колумбия, сняли несколько апартаментов в «Уилларде» и заказали паршивую псевдоитальянскую пасту в номер.
– Хочешь, я поеду с тобой? – спросила Дженни, наматывая на вилку узел переваренных, недосоленных лингин. [29]
– Думаю, с Треже я сам справлюсь, – отозвался я.
На закате за мной заехал в отель лимузин телекомпании, который по дороге обвез меня вокруг Белого дома, словно мне устраивали экскурсию. Потом мы свернули на север по Пенсильвания-авеню и снова на юг к промышленного вида зданию, притулившемуся в тени гостинично-жилого комплекса Уотергейт. В недрах здания, куда меня провели по коридорам, чересчур ярко освещенным гудящими галогеновыми трубками в потолке, а после мимо темных складов с декорациями, находилась студия Треже. Она весьма напоминала апартаменты в отеле, откуда я только что уехал: глубокие диваны и кресла, тяжелые, собранные складками портьеры с цветочным рисунком, стандартно фаллические торшеры. А посередине – телеведущая Хелен Треже, сидевшая с видом хозяйки, которая ждет, когда же начнется вечеринка: коленки вместе, изящные лодыжки затянуты в блестящие чулки, одна нога в лодочке на шпильке с притворной скромностью упрятана за другую.
29
узкая, плоская вермишель (итал.). – Примеч. пер.
Перед самым эфиром я углядел коробку с бумажными носовыми платками, тактично припрятанную за диванной подушкой, и сказал:
– Думаю, сегодня они вам не понадобятся.
Она тоже посмотрела на коробку.
– Вон те, милый? Они только чтобы поправить во время перерыва помаду. – И наградила меня ужасающей улыбкой, показав зубы цвета глазировального сахара; от этого оскала кожа в уголках глаз у нее пошла трещинами, взломавшими дорогой макияж. – Положитесь на меня, дорогой. Все будет хорошо.
Зачем ей надо было это говорить? Реверсная психология. В прошлом,
Поначалу интервью шло просто и гладко. Треже спросила, что собой представляет Джеффрис. Она задала все те же вопросы, что и Питерсен, не упустила спросить про эмоциональный потенциал и о том, что я почувствовал, узнав, что видеозапись моего извинения разослана по всему миру. Я ответил, что поначалу ощущение странное, но со временем ко всему привыкаешь.
– Я только надеюсь, что люди нашли в этом что-то для себя.
Она заморозила меня еще одной льдисто-белой улыбкой, что я воспринял скорее как знак препинания в разговоре, чем желание подбодрить.
– У вас в Англии, кажется, говорят что-то про хлеб смирения. У нас в США такого выражения нет. Что вы об этом думаете?
– Пищеварение во всем мире одинаково, Хелен. Так ли уж важно, какое блюдо вызвало несварение желудка, правда? Все мы люди. У нас у всех есть чувства. Вот на этом уровне я и работаю.
– Расскажите, с чего для вас все это началось?
Я рассказал: и про самоубийство Гестриджа, и про то, как оно на меня повлияло. Рассказал про Элен Баррингтон и (не называя имени) про Венди Коулмен («Ради дамы, Хелен, вдаваться в детали не будем. Скажем только, что я плохо с ней обошелся, и мне нужно было покаяться»). Про Гарри Бреннана я говорить не стал: кому интересно слушать про старика, выблевавшего свой ленч? Ноя ясно дал понять, что коронный номер сыграл еще до того, как взялся за работу для ООН.
– Надо же, как интересно, мистер Бассет. Вы действительно извинились за все, что сделали в своей жизни дурного?
И вдруг меня посетило воспоминание, от которого я съежился под софитами: старенький садовый сарай, единая тень двух сплетенных тел на фоне исцарапанной, дощатой стены и лицо смазливого юноши, на котором застыло выражение, говорившее только: «Что вы со мной сделали?»
– Нет, Хелен, не за все. Осталось еще кое-что.
И я начал рассказывать.
Ее звали Габи Хендерсон, и я ее любил, хотя это клише никак не отражает той бури, почти катастрофы смятенных чувств. Мы познакомились на университетской вечеринке, когда нам было по восемнадцать. Единственно удивительное было то, что это не произошло раньше, так как на первом курсе у нас было много общих семинаров и общие знакомые. Они-то мне про нее и рассказали, обсуждали ее жизнерадостность и милые чудачества, будто она была экзотическим островом, посещать который возможно лишь изредка, но их восторги оказались бледным подобием реальности. У нее были по-мальчишески коротко стриженные темные волосы, темные глаза и смех такой, что вам казалось, кроме вас, в комнате никого нет. Мне хочется сравнивать ее с Одри Хёпберн в «Римских каникулах», потому что мужчинам нравится сравнивать тех, кого они любили, с Одри Хёпберн в «Римских каникулах», но и это не воздает ей должное, потому что у нее не было ни пугающей ранимости, ни поддельной невинности.
Позднее я узнал, что она сама шила себе длинные шелковистые юбки до середины лодыжек, которые так упорно носила и которые доказывали, что она интуитивно понимает свое высокое гибкое тело. Она читала книги Анаис Нин, что казалось скабрезным еще до того, как мне удалось прочесть хотя бы одну страницу, и собирала записи музыкантов, о которых я никогда не слышал, например, Чета Бейкера и Бобби Дейрина. Она умела кроить по косой. Она умела готовить мартини. Она много чего умела.
Я пригласил ее в ресторан, единственное тогда заведение в американском духе, куда ходили студенты побогаче. Я был уверен, что таким светским жестом ее завоюю, но тут аппетит взял свое, и я заказал единственное блюдо в меню, против которого не мог устоять. Теперь-то мне понятно: ну как можно понравиться девушке, когда толстые щеки у тебя перемазаны остатками соуса из мозгов, а пальцы почти весь вечер провели во рту или около него, когда ты пытался оторвать мясо от косточек. Габи не отшатнулась в отвращении. Она смеялась над моими шутками, а я – над ее, и под конец вечера обняла меня за шею и сказала: «Это было просто чудесно. Ты просто чудесный. Давай повторим как-нибудь». И поцеловала меня в щеку. Я был на седьмом небе.