Догони свое время
Шрифт:
Гоша, победно улыбаясь, уже выводил нашего Балду – на этот раз он покорно шёл с перетянутым ремнём рылом, тяжело сопя в пятачок, похожий на круглую розовую электрическую розетку.
После нескольких дружеских шлепков Гоша привязал обречённого на убой животного к горбатой ветёлке, бесполезно выросшей возле нашего сарая.
– Уж если что я и решил, то выпью обязательно! – вытирая мокрые пальцы о мятую штанину, скаламбурил Гоша Сопля. При всей непотребности внешнего вида, он ещё что-то умел. – Жизнь пошла фуфлыжная! Фраера, – он с превосходством
– Ну, давай, приступим, что ль? Чего время зазря терять? – Жоржик задумчиво посмотрел на свой увесистый клинок.
– Ты что, Егор? Ты бы ещё колун сюда принёс! Тут дело тонкое, деликатное. Как операция, чтоб – без греха и сразу! Чего животину мучить, она же не человек? – подленько хохотнул Сопля. – У тебя что, настоящего ножа дома нет? – он сунул меня по-свойски кулаком в бок. – Волоки мессер поудобнее, чтоб однова, и – в «дамки»!
– Да, действительно, – сказал Жоржик, – не медведя заваливать будем. Тащи кухонный нож!
Я пошёл в избу за ножом, с которым мы в семье никогда не расставались. Эта единственная вещь, которая досталась мне в наследство от родителей. Узкий, с жёстким упругим лезвием, сделанным из невероятно прочного стального полотна, из косы-литовки что ли, он верно служил нам уже столько лет. За долгие годы лезвие его ещё больше истончилось, но остроты прибавилось. Этим самым ножом когда-то и спас меня от неминуемой смерти наш сельский фельдшер-ветеринар дядя Егор. Жора, как звала его моя мать… Другого ножа в доме не было, и я, вздохнув, взял его со стола.
– Ну, это другой коленкор! – Гоша потрогал лезвие пальцем. – Из него бы «перо» хорошее вышло. Не жмись, хозяин! Это дело размыть надо. – Сглатывая слюну, дёрнул кадыком Гоша Сопля.
Было заметно, что он, после вчерашней скудной пищи и плохого самогона, так ничего во рту и не держал. Какая при его жизни закуска? Так, рукав замасленный занюхал и пошёл вразнос, испорченный местами не столь отдалёнными.
Я вопросительно посмотрел на Жоржика. Выпивка, конечно, с меня причитается. Куда денешься?
– Давай, волоки! – махнул рукой Жоржик. – Комсоставские сто граммов не помешают. Выпивку откладывать на завтра, как любовь на старость, нельзя, – сказал он философски. – Неси! Пусть Балда твой немного успокоится, а то кровь свернётся от нервности.
Но Балда был и так спокоен. Гоша ему расчехлил морду, и он теперь, мирно похрюкивая, уже что-то искал в твёрдой, как асфальт, земле, отогревая её влажным дыханием.
Жалость к бессловесной твари и неизбежность предстоящего не давали покоя, и мне тоже нестерпимо захотелось глотком водки вытравить это навязчивое чувство.
Принесённая бутылка враз оказалась в ловких руках Гоши. Я даже и не заметил, как ему быстро удалось свинтить пробку.
– Не гони лошадей! – приостановил его Жоржик, тут же на ладони, как на разделочной доске, кромсая принесённый на закуску небольшой батончик колбасы.
Гоша Сопля услужлив.
Тот, отпив половину, передал мне:
– Твоя доля, командир!
Гоша растерянно задёргал головой: а вдруг ему не дадут!
Пока я медленными глотками допивал стакан, Гоша Сопля движением кадыка подсчитывал все мои опоражнивающие глотки. Пить быстро я не умею, и водка медленно цедилась сквозь зубы, продлевая мучения Гоши.
Водка отзывалась во рту ни с чем не сравнимым характерным вкусом, который так любят весёлые выпивохи и просто хорошие люди.
Такие испытания для Гоши Сопли были нестерпимы. Дёрнувшись всем телом, он приложился к горлышку, и забулькал торопливо и жадно.
Жоржик вырвал у него бутылку прямо изо рта.
– Ну, замочил рога и хватит! Давай дело делать!
Гоша, глотая на ходу рваные куски колбасы, кинулся к телеге, на которой под холодным осенним солнцем шелковисто золотилась солома.
Гоша сразу стал доказывать, что палить тушу соломой, как делали когда-то его родители, всегда лучше, нежели паяльной лампой: вкус сала душистей будет, и на керосине сэкономишь…
– Дыня, а не сало! Во какое будет! – поднимал торчком большой палец правой руки. На пальце был напрочь оторван ноготь, и он был похож на срубленный сучок.
Балда, пользуясь нашим невниманием к нему, что только не вытворял в набросанной рядом соломе: нырял, купался в ней, подкидывал золотые пряди носом, выискивая неведомые колоски и зёрна, сладострастно чавкал челюстями, блаженствовал.
Солома была скользкой и гладкой, такой притягательной, что самому захотелось, как в детстве, нырнуть в этот ворох, зарыться в нём, и вынырнуть уже в иное время и другим человеком. Слишком много пришлось на мою долю за эти годы. Но не всё можно от себя отринуть и не обо всём забыть…
Колхозные стога во времена моего детства стояли за нашим селом большие, округлые, похожие на стадо слонов. Каждую осень мы, тогдашние неслухи, забирались на самую верхушку стога и скатывались с его крутых боков, как с горок, дико визжа от страха и восторга.
В один такой раз, мой товарищ, нырнув головой вниз с кручи в набросанный внизу ворох соломы, сломал себе шейный позвонок, и мы с мистическим ужасом и страхом спрятались от него, и смотрели из-за соседнего стога, как он, дрожа всем телом, подгребал и подгребал под себя солому, будто ему было холодно и жёстко лежать на земле. Врачи оказались бессильны. И мы, переборов страхи, приходили к нему и удивлялись, что он лежит без движения, такой здоровый и целый. Помогали выносить его на улицу и с любопытством смотрели, как он лежит, завёрнутый в одеяло, и молча греется на солнышке, глядя на нас, весёлых, большими круглыми глазами, в которых всегда стояли слёзы. Потом приходили всё реже и реже, а потом мы и совсем перестали к нему ходить. Дети жестоки. Теперь мне стыдно, но всё в прошлом. Извиняться поздно. Не докричишься…