Догони свое время

Макаров Аркадий

Репейные заросли взорвались осколочным воробьиным зарядом, и следом, согласно кивая головой, показалась бокастая, с закуржавившейся шерстью, коняга, волоча за собой из глубокой лощины телегу. В ней, утопая в золотом солнечном свете, сидел наш Жоржик.

– Тпрру! Стоять! – развернул он повозку у сарая. Кобыла встала, как вкопанная. – Заждались гуси-лебеди? Жоржик на всех – один! Жоржика никто не пожалеет. Пользуйтесь, пока я живой!

Было видно, что по дороге он успел заглянуть к очередному должнику.

У него в должниках ходила вся деревня: кому грыжу вправить, кому зубы заговорить, кому

кровь пустить. Страдает иная головной болью, приступами климактерическими, или просто так, дурью мается: «Жоржик, помоги!». Жоржик всё может. У него на этот случай ножичек был особый, маленький, в серебряном футлярчике, с ноготок ножичек. Говорили, что из тюрьмы привёл. Там и научился кровь пускать. Видел у него, когда он своим могуществом похвалялся. Говорит, от похмелья помогает. «Дай руку, – скажет такому болезному. Протянет страдалец руку, Жоржик поглядит, погладит, повернёт её, снова погладит и говорит – всё!» Мужики ещё ничего, а баба, как глянет, так и обомрёт вся: кровь в ладонь, как из расквашенного носа, течёт. А не больно! Особенно такой приём от проклятого геморроя помогает. Про это мне потом Маруся рассказывала. «В лекарствах, – говорила, – химия одна, а тут природное явление. Бабы у нас сначала страшились, а потом – ничего. Пообвыкли. Все болезни от дурной крови да от нервов».

Жоржик осанисто спрыгнул с телеги.

Ходит, разминает ноги. За голенищем у него охватистая рукоятка ножа, в ладонь так и просится.

Видя мой интерес к такому предмету, он играючи, изогнувшись, выхватил клинок и, взмахнув рукой, выпустил его, как птицу из рукава. Клинок застрял в дверном косяке сарая, расколов вдоль одну из досок.

– Серьёзная штука! – не без усилия вытащил я нож из притолоки, с любопытством рассматриваю опасливый, похотливо-разбойничий вид. Нож так и просился куда-нибудь стремительно и безжалостно его воткнуть, перерезать жилу…

Я осторожно, чтобы не уронить увесистую штуковину, вернул хозяину. Тот довольно ощерился:

– Только что бычка годовалого им завалил, как миленького! Ну, где твой охломон? Пойдём, покажешь!

– Пойдём…

У меня защемило сердце. Никогда не приходилось участвовать в том, что предстояло сделать. «Ты за всех в ответе, кого приручил…» – вспомнил я одну странную сказку далёкого француза.

И вот теперь я должен подставить под нож того, кто ел из моих рук, кто нежно постанывал, доверяясь мне, свалившись на бок, когда я почёсывал его плотно набитый живот, кто добродушно похрюкивал, с достоинством отстраняясь, когда я чистил и убирал его лежбище. Если я, наводя порядок, долго задерживался в его владениях, он, недовольно раздувая ноздри, толкал меня упрямым пятачком к выходу, мол, ну тебя! Надоел ты мне до зарезу! И я, тогда стараясь его улестить, проговаривал какой-нибудь монолог, вроде того: – Ну, что ты, брат, успокойся! Ухожу-ухожу! Спи, давай…

Вот они, два шага до сарая.

Закуривая вторую сигарету подряд, я опасливо пропускаю Жоржика вперёд.

Балда, как только увидел своего мучителя, дико завизжал, и, грудью проломив в загончике хлипкую жердину, шарахнулся в проём так, что сбил Жоржика с ног и закружился по двору в отчаяньи и страхе. Скрыться некуда. Ворота предусмотрительно закрыты и Балда, опасливо поглядывая в нашу сторону,

снова нырнул в сарайчик, в надежде там отсидеться.

– Во, падла! Мать его так! Весь наряд испортил! – матерился Жоржик, соскабливая бойцовским тесаком налипшую грязь и свежие экскременты. – Силён, сволочь! Тут верёвка нужна. Без привязи он к себе не подпустит.

– А где её взять, верёвку? Была бы – давно вся деревня перевешалась, – горько шучу я.

– Что за базар, дятлы? – привихляла к нам откуда-то из-за кустов долговязая узкоплечая фигура то ли мужичка, то ли подростка, обутая, несмотря на первый морозец, в сильно изношенные кеды на босу ногу. Фигура явно подыгрывала под блатного, хотя по внешнему виду тянула, в лучшем случае на «шестёрку», если по лагерной прикидке.

Дятлы, конечно, были мы с ветеринаром. Жоржик, как мне показалось, брезгливо пожал угодливую руку, и, кивнув в мою сторону, сказал:

– Вот командиру верёвка нужна!

– Хомутнуть его, что ли?

Фигура ещё не предполагала моей роли в сегодняшнем действии и подать мне руку не посчитала нужным. Весь вид мужичка говорил о полном ко мне, чужому здесь человеку, презрении. Мол, понаехали козлы всякие, поблатовать не с кем. Но сигарету у меня всё же стрельнул. Все пять пальцев его руки, и тыльная сторона ладони, были испещрены голубой клинописью татуировки. И без дешифровки было ясно, какую школу жизни он прошёл, и, наверное, ещё не раз будет проходить.

– Жоржик, может, мы этого фраера повесим давай! – зашёлся в кашляющем смехе деревенский урка, пряча в кулак, как все приблатнённые, мою сигарету.

«Дать ему в морду что ли?..» Но, сплюнув под ноги, я промолчал на его выпад в мой адрес. Мало ли придурков на земле!

– Не, – перебил его Жоржик, – этого человека мы хомутать не будем, а вот кабанчика перепоясать надо бы.

– Ну, так бы и доложил! – сразу засуетившись, обрадовалась фигура. – У меня этих верёвок на всю деревню хватит!

– Ну, так иди, давай!

– Айн момент! – и фигура снова исчезла в придорожных кустах, осыпая за собой хрустальную пыль первозимья.

– Это кто? – кивнул я в сторону фигуры.

– Как кто? Гоша Сопля! У нас на зоне такими дорогу к параше мостили. Ты его на серьёз не бери, он мастак языком динамо крутить. Звонарь хренов! В нём понта больше, чем он сам весит.

Вернулся Гоша на удивление быстро, вроде и не ходил никуда. В руках скрученный из сыромятной кожи ремень, судя по металлическим кольцам на концах, явно с конской упряжи.

– Во какой достал! – хвалится.

Гоша, как всякий пьющий на удачу, а не на свои, человек к дармовой выпивке имел особое чутьё. Он уже сразу всё понял: стакан под горячую печёнку со свежениной ему обеспечен, и был услужливо суетлив. Держа наготове ремённую привязь, согнувшись и со словами: «Я сам! Я сам!», он осторожно, на полусогнутых, вошёл в сарай.

К моему удивлению, ни возни, ни поросячьего визга оттуда не послышалось.

– Всё путём!

– Сопля у «хозяина» в свинарях богато попридурялся. Опыт есть, – опередив мой вопрос, как это Гоше удалось так миролюбиво справиться с кабанчиком, сказал Жоржик, спокойно и ласково поглаживая бойцовский клинок, пропуская стальное лезвие между большим и указательным пальцами, – Щас увидишь!