Дог-бой

Хорнунг Ева

И вдруг, так же внезапно, как его тогда схватили, кто-то сбил его с ног: на него, извиваясь, скуля и невнятно повизгивая, набросилась Белая. Она грызла и слюнявила его лицо и руки, тыкалась носом в живот, весело бросалась ему на грудь, норовя обнять. Всхлипывая от счастья, Ромочка уткнулся ей в шею и прижал ее к себе так крепко, что Белой пришлось извиваться и кусаться, чтобы высвободиться. Потом она запрыгала вокруг него в дикой радости; глаза у нее сверкали. Наконец, она бодро подпрыгнула и затрусила вперед, то и дело оглядываясь на Ромочку. Она как будто говорила: давай-ка выбираться из этого ужасного города, и поживей!

В сумерки пошел

дождь; к Ромочкиной радости, на тропинку, по которой они бежали, вытекали струйки из широких серебристых водосточных труб, сбегавших вниз по стенам старых зданий. Он подбежал к одной такой струйке, нагнулся и подставил рот под водосток, а потом набрал в ладошки воды для Белой. Они бежали домой весь вечер и первую половину ночи, петляя по улицам и переулкам, избегая тупиков, боязливо дожидаясь под дождем, когда проедут машины и можно будет перейти дорогу, но всегда полагаясь на чутье Белой и поворачивая по ее настоянию. Повернув, они снова переходили на бег. Белая здорово отощала, но, к Ромочкиному облегчению, она больше не пыталась попрошайничать у чужих. На бегу сестричка то и дело поворачивалась к нему, и только к нему. Они останавливались только у мусорных баков, где рылись в поисках еды.

Спали они на большом железнодорожном вокзале; там нашли приют много бомжей — Ромочка сразу столько в жизни не видел. А потом, перед рассветом, Ромочка угостил Белую куском хлеба из кармана, и они снова пустились в путь. Они не останавливались, не обращали внимания ни на дождь, ни на ветер. Согревались на бегу. Ромочка даже ел на бегу.

В середине утра они очутились за углом «Рима». Ромочка тявкнул, а Белая запрыгала от радости. Они обежали здание кругом. Они еще ни разу не были здесь при свете дня; в переулке никого не было, и ресторан оказался закрыт. Белая носилась туда-сюда. Она подвывала от радости, учуяв остывший след своей стаи. Ромочка тихо скребся в запертую дверь и поскуливал, но изнутри не доносилось ни звука. Лауренсии там не было.

Как ни хотелось им есть, они спешили домой. Побежали по знакомой тропе, как будто сама по себе дорога заключала в себе еду и придавала им сил.

До своей территории Ромочка и Белая добрались ближе к вечеру. Они устало трусили вперед. Глаза у них остекленели, но смотрели выжидательно. В логове никого не было, поэтому путешественники улеглись в гнездышке и не спеша вылизали друг друга, дожидаясь остальных. Несмотря на слабость, Ромочка был счастлив. Белая исхудала, отощала с тех пор, как они ночевали дома в последний раз. Ромочкины пальцы пробежали по ее ребрам. Как давно это было! И в то же время ему казалось, что все случилось лишь сегодня утром.

Они услышали радостный лай, который делался все громче: семья учуяла их следы. Радость достигла апогея во дворе, а потом все один за другим бросались к нему и Белой, визжа и скуля от радости. Даже Черная, всегда сдержанная, ходила ходуном. Она подбегала то к Ромочке, то к Белой и широко улыбалась. Когда Ромочка обнял Черную и лизнул ее в морду, ее всю передернуло. Не вырываясь, она лизнула его в ухо, а потом потянулась к Белой, чтобы лизнуть ее тоже — правда, всего один раз. Черный и Серый, вне себя, носились по подвалу, прижав уши и приседая, а потом начали гоняться друг за другом, потому что не знали, как дать выход радости. Беременная Мамочка тыкалась в Ромочку своим большим животом и покусывала его в лицо — как будто для того, чтобы убедиться, что он в самом деле вернулся, одного вылизывания было недостаточно.

У них была еда. Они бросили ее на улице, рядом со входом, потому что торопились поприветствовать выживших Ромочку и Белую. Как только все успокоились, они сходили наверх

и вернулись с зайчонком и тремя уже одеревеневшими воронами.

* * *

Ромочка уже не мог долго обходиться без метро. Держался он настороженно — один раз метро уже похитило его, — и все равно любопытство пересилило. Несколько дней он вместе с собаками охотился в окрестностях мусорной горы, но его уши лучше, чем раньше, настраивались на людей. Он все время искал разгадки их поведения. Наконец он изумился: оказывается, внешний мир все время был рядом, только он ничего не соображал. Жители мусорной горы и трущобного поселка отлично знали Белова. Однажды он слышал, как одноногий бомж говорит приятелю:

— Майор Белов сутенер. А еще он крышует нищих, торгует детьми… в общем, самая настоящая крыша. Тебе бы с ним поговорить.

Почти все свои монеты Ромочка сменял на красивые билеты метро. Отдыхая в логове, он все время играл с ними, раскладывая их по узорам и давая семье понюхать их.

Вскоре он снова приплелся на станцию с билетами в кармане. Прислушавшись к пассажирам, Ромочка узнал, что у каждой станции есть название. Название ближайшей к логову станции он выучил и запомнил. Ромочка обследовал все станции метро в пределах своей территории и понял, что можно проехать остановку-другую в одну сторону, а обратно возвращаться домой поверху. Постепенно он стал удаляться от логова на две, на три остановки. Белая оставалась его единственной спутницей. Белая была опытная, бывалая собачка. Она привыкла к подземным поездам и тамошним опасностям. Остальные провожали его до входа в метро, но дальше не шли. И даже Черная не выказывала никакого возмущения. Запас Ромочкиных монет быстро истощился. После того как нищие заметили, что, кроме объедков, он начал клянчить и деньги, его жизнь сильно усложнилась.

Во время скитаний по подземной территории он внимательно наблюдал за людьми и прислушивался к ним. Под землей Ромочка понял, для чего нужны деньги. В магазины ему входить нельзя, даже и пытаться не стоит. Но уличные ларьки и киоски в подземных переходах — для всех. Неужели все так просто? Ромочка ужасно удивился: как он раньше не догадывался? Протягиваешь монеты и тычешь пальцем в то, что тебе нужно. Если продавец молчит, жестикулирует или что-то говорит, даешь ему еще одну монету, и все дела.

Ромочка начал покупать в киосках горячую еду — хот-доги, пирожки, булочки с сыром, бублики и шаурму, которую он и собаки в восторге поглощали. Иногда, если он показывал на собак, ему давали и объедки, особенно если он при этом еще что-то покупал за деньги. Правда, его монеты очень быстро заканчивались.

Мамочке нравился новый запах его ладоней, но она терпеть не могла, когда Ромочка уезжал на эскалаторе вниз. Она пыталась склонить Ромочку охотиться на мусорной горе или в лесу, но в последнее время он редко выходил туда. Его влекло к себе метро: красивые галереи, киоски, где продается горячая, жирная, сладкая еда, и вообще заманчивый мир людей.

Мамочка каждый раз провожала его взглядом и следила за каждым его шагом. Она волновалась за Ромочку, но не пыталась ему помешать. Иногда она просто сидела у входа в логово, и Ромочка путал ее с Золотистой — та ведь была бессменным часовым. Мамочкино беспокойство передавалось Ромочке. Он толкал ее, тянул назад, уговаривал вернуться в лежбище. Мамочка задумчиво лизала его и замирала, переключившись на свои мысли. Даже после того, как у нее родились два щенка. Мамочка продолжала беспокоиться. В ту осень Ромочка не пытался сосать ее молоко. Он не выказывал интереса к щенкам. Днями и ночами он пропадал у метро. Возвращался за полночь и часто не приносил в логово никакой добычи.