Дочери принцессы
Шрифт:
Всего за несколько дней до этого она обнаружила, что один из филиппинцев, работавший у нас садовником, гордо демонстрировал пару резиновых сандалий, на подошвах которых было начертано имя Аллаха.
Вместо того, чтобы похвалить его за сделанную покупку, как он того ожидал, Амани в ярости раскричалась и, схватив башмаки бедолаги, обвинила его в богохульстве и пригрозила жестокой карой.
В слезах парень признался, что купил сандалии в Батхе, популярном торговом центре, расположенном на окраине Эр-Рияда. Он подумал, что его мусульманским хозяевам будет приятно узнать, что на его башмаках отпечатано имя Аллаха.
Объявив
Весть достигла и других религиозных группировок, и вскоре по городу ходили проспекты, призывающие людей отказаться от покупки и ношения подобной обуви.
Эффект, произведенный туфлями, и в самом деле был шокирующим, поскольку мусульман учат никогда не наступать на объект, на котором начертано имя Аллаха, запрещено даже оставлять башмаки лежащими вверх подметками, дабы это не могло оскорбить нашего создателя. Реакция Амани оказалась преувеличенной, поскольку молодой филиппинец не принадлежал к нашей вере и не был знаком с прописными истинами. В своем злобном обличении моя дочь была слишком грубой.
С раннего возраста я привыкла к образу доброго Аллаха, представляя его как существо, которое не станет осуждать человеческие слабости. Я была совершенно уверена в том, что мой ребенок не был знаком с тем образом Бога пророка Магомета, с которым знакомила меня моя добрая матушка. Я посылала нашему создателю молитву за молитвой, прося его дать Амани послабление в ее мрачной набожности.
Мысли мои снова вернулись к событию сегодняшнего дня, и я посмотрела на дочерей.
Памятуя об угрозе Махи расправиться с Кораном, которая представлялась весьма вероятной, Амани дала обещание впредь воздерживаться от надзора за образом жизни своих брата и сестры.
Маха, в свою очередь, объявила,, что если только Амаии перестанет вмешиваться в ее жизнь, какой бы неправильной она ни казалась, то она больше никогда не будет прибегать к насилию.
Я понадеялась, что договор будет соблюден, хотя места для сомнений было предостаточно, поскольку Амани всегда была готова осудить все, что видела. Она никогда не чувствовала себя по-настоящему счастливой, за исключением тех случаев, когда вела религиозную войну. Но Маха не собиралась со смирением принимать замечания своей сестры.
Обе мои дочери, сведенные судьбой в один семейный союз, были слишком взрывоопасной смесью для длительного мирного сосуществования.
Отказавшись от репрессий, я прибегла к материнской нежности. С глубочайшей любовью я обняла обеих дочерей.
Вспыльчивая Маха, быстро отходившая, искренне и вполне миролюбиво улыбнулась мне. Амани, не спешившая прощать тех, кого считала неправыми, осталась несгибаемой и не поддалась на мою ласку.
Устав от материнской ответственности, я печально наблюдала за тем, как расходятся пути, выбранные моими дочерьми.
Наступившая тишина не принесла мне успокоения. Почувствовав себя раздраженной, я решила, что мне требуется принять что-то стимулирующее.
Я позвонила в колокольчик и попросила Кору принести мне чашку кофе по-турецки, но потом передумала и решила выпить более крепкий напиток, смешав бурбон с колой.
Кора стояла, от удивления разинув рот. Я впервые заказала алкогольный напиток в дневное время.
– Иди, – приказала я.
Я сидела
Абдулла стремительно ворвался в холл. Я обратила внимание на выражение его лица, и оно мне не понравилось. Привыкшая к мягкому нраву сына, по его потемневшему взгляду я сразу же поняла, что Абдуллу что-то мучило. Я позвала:
– Абдулла!
Абдулла появился в комнате. Не дожидаясь расспросов, он тут же выплеснул на меня свою боль.
– Мама! Джафар сбежал из королевства!
– Что?
– Он убежал! С дочерью Фуада Фаизой. Онемев от неожиданности, я сидела и во все глаза смотрела на сына.
***
Джафару Далалу было немногим больше двадцати. Его обожали все, кто был с ним знаком. Он был красивым и сильным, с серьезным и одновременно добрым лицом, источавшим мудрость и спокойную силу. Он был очаровательным собеседником, утонченным, обходительным джентльменом. Джафар был одним из немногих молодых людей, в чьем присутствии Карим был совершенно спокоен за женщин своего семейства.
Джафар был наиболее близким и самым любимым другом Абдуллы.
Часто я говорила Кариму, что очень хотела бы познакомиться с родителями Джафара, поскольку никогда еще не встречала человека, воспитанного лучше, чем он. Но это было невозможно, так как мать Джафара умерла, когда ему было всего двенадцать лет, а отец его был убит во время гражданской войны в Ливане, когда Джафару исполнилось семнадцать. Его единственный брат, который был старше Джафара на четыре года, на той же войне получил тяжелое ранение и надолго стал обитателем лечебницы, расположенной на юге Ливана. Осиротев, когда ему еще не исполнилось двадцати лет, и не имея никого, кто мог бы дать ему приют, Джафар оставил родной дом и отправился к дядюшке, что проживал в Кувейте и вел дела одного состоятельного кувейтца.
Будучи палестинцем, мусульманином-суннитом, который родился и вырос в лагерях для беженцев в южном Ливане, Джафар жил нелегкой жизнью.
После иракского вторжения в Кувейт ООП стала поддерживать Саддама Хуссейна. Поэтому не было ничего удивительного в том, что после окончания войны негодование кувейтских граждан обратилось в сторону многочисленного палестинского населения. Несмотря на то, что дядя Джафара и его семья сохраняли лояльность к своему, кувейтскому патрону и могли бы оставаться в Кувейте, однако по всей стране прокатилась такая волна ненависти ко всем палестинцам, что кувейтский патрон счел нужным порекомендовать семье выехать в другую страну. Добрый человек не хотел, чтобы такая прекрасная семья подвергалась опасности, оставаясь в Кувейте.
– Пройдет несколько лет, – пообещал он, – и кризис минует.
Этот кувейтский патрон былделовым партнером Карима, и он предложил моему мужу взять дядю Джафара на одно вакантное место в конторе компании в Эр-Рияде, сказав, что тот будет великолепным работником.
Но поскольку в то время в отношениях между нашим королем и Ясиром Арафатом существовали определенные трения из-за войны в Персидском заливе, в Саудовской Аравии перестали брать на работу людей палестинской национальности. Однако Карим как высокопоставленный принц мог делать все, что считал нужным. По рекомендации своего кувейтского партнера он предоставил работу дяде Джафара.