Дочерь Божья
Шрифт:
5
Зоя сидела на краю провисшей металлической койки и пыталась вкрутить себе в уши тампоны, свернутые из туалетной бумаги. Под ней в унисон скрипели ржавые пружины и металлическая сетка, прикрытая тощим матрасом. Однако чахлый писк тонул в победном реве вентилятора, заваренного в железную дверь. В другом углу комнаты на обшарпанном металлическом столе стоял допотопный компьютер: его вентилятор жужжал, как старинный фен. Монитор изредка потрескивал в воздухе, перенасыщенном влагой индустриальных испражнений и плесенью. В углу натужно гудел электрообогреватель, тщетно пытаясь справиться с ледяным дыханием зимы. Зоя сидела в
Мгновение спустя вся эта какофония, бушующая меж голых бетонных стен, несколько стихла — заглушки из туалетной бумаги, щедро сдобренной лосьоном для рук, расправились в ушах.
Уровень шума спал, и Зоя позволила себе легкую торжествующую улыбку. Новое изобретение позволило ей одержать победу в той ситуации, когда она уже была готова прощаться с жизнью. Она подумала об отце — одаренном сварщике и механике с амбициями скульптора. Он научил ее пользоваться всеми инструментами, несмотря на протесты матери, говорившей, что эти штуки не для девочек. Зоя медленно покачала головой и нахмурилась, глядя на свои руки.
Затем, как и почти каждый вечер перед ужином, Зоя закрыла глаза и постаралась припомнить. Дни складывались в недели, недели — в месяцы. Она вспомнила до мельчайших деталей все, кроме самых первых дней, когда из Москвы с сумкой, набитой химией, приехали русские.
Они выпотрошили ее память в поисках картины, используя наркотики, разметавшие ее сознание, точно сквозняк — листы бумаги из стопки. И каждый вечер она подбирала очередной лист, чтобы положить его на место в нужном порядке.
Первый укол вызвал непрошеный сон, пока она ждала лифта в отеле «Озерный рай». В нахлынувшем дурмане она чувствовала, как ее поддерживают чьи-то руки, слышала голоса — несколько русских, но в основном немецкие.
— Давайте, пока все здесь, прихватим и профессора, — сказал немец. Зоя хотела закричать, но ужас лишил ее голоса.
— Нет, — безапелляционно заявил другой немец, — это слишком. Два тела — умножай обычные напряги на два. Если она скажет, что он что-то знает, мы всегда сможем прихватить его позже.
И все, включая звуки, накрыла черная пелена.
Зоя пришла в себя на старом промышленном складе, ставшем ее тюрьмой. Сначала — много холода и никакой еды. Потом — много теплой еды и одеяла. Дни лишений сменяли дни комфорта, отчаяние сменяла надежда, настроение и удача менялись с каждым дознавателем. Она рассказала им все, но те считали, что она знает о картине больше. Вот тогда они и вломились в ее сознание. Психотропная дрянь превратила время в бесконечный сумасшедший сон в полуживом, полубессознательном марлевом полузабытьи.
Она попыталась вспомнить украденные ими дни — ее брови сошлись на переносице, но память заклинило намертво. Она чувствовала неясное эмоциональное притяжение своих воспоминаний, но те по-прежнему оставались нечеткими перед ее мысленным взором.
— Проклятье, — пробормотала она на выдохе. Все по-прежнему оставалось нечетким, вплоть до первых туманных воспоминаний о голосе Талии, который говорил, что ей не повредит квалифицированная помощь в систематизации, описи и оценке всего, что вывезено из особняка Вилли Макса.
— Дайте ей шанс, — звучало искреннее контральто в серой дымке первого четкого воспоминания. — Смотрите, если она не справится, ее всегда можно отправить в Ригу в бочках с мазутом. Но сейчас мне нужна ее голова и руки без отрыва от туловища.
Милая Талия.
Теперь, в импровизированной тишине, Зоя раскачивалась
Но вместо этого она вдруг вспомнила лицо Сета. Черты его уже выцветали, как фотография, оставленная на солнце. Прошедшие месяцы размыли детали. Первое время она даже плакала, осознав, что начинает забывать его лицо. Но потом произошла странная вещь. По мере того, как черты лица Сета стирались из памяти, она все яснее видела его глаза. Каждую прожилку в радужке глаза — и лишь общие очертания всего лица. Как будто художник тщательно выписал глаза, оставив лицо в наброске.
Тем не менее глаз было достаточно. Сидя и размышляя, Зоя поняла, что и всегда их было достаточно, так правдиво они отражали суть их владельца. Она смотрела в его глаза, как другие смотрят на небо, чтобы предсказывать погоду. В его глазах, как и в небе, цвет отражал настроение. Они были голубыми, когда он о чем-то глубоко задумывался, серыми — когда выматывался на тренировках, цвета морской волны — в печали или меланхолии, и зелеными, почти изумрудными — после секса.
Воспоминания нахлынули потоком, принеся с собой горечь утраты, от которой было так же больно, как от всех последних месяцев. Она пыталась вспомнить его голос или его ладони на своей груди, но пропало все — все, кроме глаз. Непроизвольно подступили слезы. Ей так его не хватало.
Она попыталась отогнать от себя печаль, откинула голову и обеими руками помассировала сзади напряженную шею. Открыла глаза. Тени от стропил, ржавых железных труб и разбрызгивателей противопожарной системы образовывали четкий геометрический узор на пожелтевших от времени досках над ее головой.
И тут она краем глаза заметила какое-то движение. Повернула голову: дверь медленно открывается. Зоя тут же вытащила импровизированные беруши и вскочила, пока ее громадный тюремщик медлил в дверном проеме. Глыбообразный гигант, чьи конечности казались слишком короткими для торса; где-то в его огромном кулаке затерялся бумажный пакет «Мовенпик» с ее обедом.
— Добро пожаловать в «Шез Бастиль», я Андрэ, ваш метрдотель, — произнесла она по-английски, зная, что он понимает только русский. — У меня будет столик на одного? — Он, как и всякий вечер, только повел мохнатой бровью и тщательно осмотрел комнату. Затем повел головой, и Зоя, повинуясь жесту, отошла в дальний угол. Она стояла в изножье кровати, рядом с ночным горшком, пока надзиратель ставил пакет с едой рядом с древним компьютером. Затем тщательно обследовал все поверхности комнаты, чтобы обнаружить следы возможной подготовки к побегу. Наконец Громила победно взглянул на нее и направился к двери. Но не вышел, а встал рядом с дверью и кивнул.
Через секунду появилась Талия Яструбинецкая с серебряным подносом в руках, на котором стоял великолепный чайный сервиз. Теперь бумажный пакет «Мовенпик» соседствовал с коллекционным фарфором.
— Я решила, что мы можем обсудить, как продвигаются твои отчеты. — Входя, Талия кивнула на старинный комп и подмигнула Зое, когда поставила поднос на конторскую тумбу с двумя ящиками, стоявшую рядом со столом.
Зоя нахмурилась. На самом деле в заточении, без книг и журналов она почти все время проводила за клавиатурой доисторического 486-го, убегая из своей мрачной камеры в созерцание шедевров искусства. Зоя часами расшифровывала свои заметки, документировала находки и составляла как можно более подробные провенансы — эта задача облегчалась дотошностью нацистов, которые видели путь в Валгаллу вымощенным не только низшими расами, но и тщательной документацией на украденные сокровища.