Дочь Волка
Шрифт:
– Значит, это не ваша кровь, Ингельд. – Пауза. – Отец. Отец настоятель.
Должно быть, это был голос Хихреда. Атульф никогда не называл его отцом, даже теперь, когда он стал священником.
– Радмер сказал, что на его месте должен был быть я. – Ингельд слышал слова, которые произносили его губы, но при этом плохо понимал, что он говорит, и не знал, что скажет дальше. Он невероятно устал, и колени его подгибались под весом собственного тела.
Хихред засуетился, стал торопливо раздавать указания насчет холодной и горячей
– Одна нога здесь, другая там.
– Мне нужно позаботиться о Буре. – Продолжая крепко держать ее под уздцы, Ингельд склонился к мощной, изящно изогнутой шее. Всегда первым делом заботиться о лошадях. Он сделал глубокий вдох и почувствовал, что мир вокруг него начал возвращаться в свое нормальное состояние.
– Пойдем, Кудда! – крикнул белокурому мальчишке Атульф, который снова появился рядом с ним. – Мы сами позаботимся о Буре.
– Я не могу. – Кудда выглядел затравленным. – Отец приказал мне к вечеру быть в кузнице. Сказал, что иначе поколотит меня.
– А я приказываю тебе помочь мне здесь.
Где этот юнец научился такому повелительному тону? Ингельд обернулся к мальчикам.
– Так это ты Кудда? Если отец хочет, чтобы ты шел домой, ты должен идти. – Он почувствовал, как Атульф ощетинился. – Никаких оправданий быть не может. Иди.
И Кудда ушел, причем с такой скоростью, что стало ясно: угрозы отца небезосновательны. Рядом появился Хихред с ведром воды.
– Отец настоятель. Отдайте мне поводья. Умойте свое лицо. Вы напугаете детей.
Подчинившись наконец, Ингельд сел прямо на утоптанную землю и плеснул в лицо водой. Размокшая кровь вновь стала источать острый запах. Он наклонился и окунул голову в ведро; шок от холодной воды окончательно привел его в чувство. Не вынимая голову и задержав дыхание, он нащупал ссохшиеся от крови пряди волос, которые начали размягчаться под его пальцами. Наконец он вынул голову из ведра, жадно хватая ртом воздух.
Вода в ведре потемнела, но на руках все еще оставались пятна запекшейся крови.
Атульф отвел Бурю в стойло, и Ингельд слышал, как юноша что-то приговаривает, успокаивая ее.
Славный парень у него, а он уже почти забыл, что имеет сына. Его ребенок от женщины, которая умерла много лет назад, и тем не менее о ней он вспоминал гораздо чаще, чем об этом мальчике, который постоянно находился у него перед глазами.
Взяв протянутое Хихредом полотенце, Ингельд начал вытираться и высушивать волосы, размазывая по жесткой поверхности льняной ткани кровь Видиа, которая, хоть и была теперь разбавлена до цвета розового шиповника, все равно оставляла следы, к чему бы он ни прикоснулся.
Проклятый Радмер.
В случившемся не было его вины. Видиа егерь, и земли поместья – его угодья. Видиа должен был знать, где находится зверь, должен был как следует разобраться в его следах, отметить, где оставлен помет, примят подлесок.
Абархильд вместе с Радмером вытащили
К тому же он спас Видиа. Разве его можно было в чем-то винить? Данстен, оруженосец, человек жестокий и убийца, просто спрятался за зарослями ежевики, в то время как он, человек Господа, с криками бросился вперед, тыча копьем в сторону громадного зверя, который стоял над распростертым телом егеря и рвал его ребра своими клыками. Он один прогнал его, и тот скрылся, фыркая и визжа.
Момент триумфа. Все обостряющееся редкое ощущение полноты жизни, когда в человеке звенит каждая жилка, каждый нерв.
Будь проклят этот Радмер, испортивший такой миг славы!
– Принеси мне еще ведро воды, Хихред. – Ему следует переодеться. Для его матери практически не было секретов в части выведения пятен, будь то свечной воск, топленый жир или кровь, но ему это знать необязательно.
Он стянул с себя тунику и нижнюю холщовую рубаху и бросил их на траву в одну грязную липкую кучу. Кровь пропитала одежду насквозь, до кожи.
Вода во втором ведре оказалась теплой, и на этот раз было истинным удовольствием окунуть в нее голову и держать там, пока хватило дыхания, а потом выдернуть ее оттуда в фонтане брызг и шумно втянуть воздух полной грудью.
Когда он открыл глаза, перед ним стояла девушка. Изображение было расплывчатым и сияющим, и он подождал, пока вернулась резкость зрения. Кожа ее – как сливки, застенчивый румянец – цвета спеющей земляники, светлые шелковые пряди волос, обрамляющие нежный овал лица. Какой-то миг ему даже казалось, что он грезит и что видение это вызвано недостатком воздуха. Quale rosae fulgent inter sua lilia mixtae… [20] Неужели он произнес это вслух?
20
«Розы румянцем таким меж лилий цветущих горят…» – цитата из «Любовных элегий» Овидия (пер. с латыни С. Шервинского).
– Что? – Она прерывисто дышала, как и он сам. – Что вы такое говорите? Мне нужно узнать, что случилось с Видиа. – С виду – действительно розы и лилии, однако в голосе – чертополох и крапива, увы.
Но, как бы Ингельд не был огорчен резкостью ее тона, отсутствие почтительности помогло ему осознать, что он очень быстро устал от людей Донмута, от их хождения на цыпочках и разговоров шепотом в присутствии их нового повелителя – аббата.
– Кто ты?
Она насмешливо взглянула на него: