Дочь Волдеморта

Ночная Всадница

Немного ребяческое, немного безумное — но захватывающее дух и кружащее голову. Так иногда бывает интересно, что произойдет, если вдруг дотронуться до огня; или шагнуть в пропасть: чтобы ощутить безграничный свободный полет. Но разум понимает, что падение ведет к смерти — и ты боишься сделать шаг. Боишься дотронуться до огня, ожидая боли и ожогов.

А если ты можешь сделать всё это и остаться совершенно невредимым?

Безнаказанность дарила крылья.

Настоящее любопытство — самая опасная человеческая страсть. И больше всего опасна она

для тех, кто окружает пораженного любопытством человека. Если с возрастом не побороть в себе этого тонкого, щекочущего дурмана, а наоборот, развить его — вот тогда и получаются самые страшные, безжалостные и жестокие существа.

В детстве дети, движимые любопытством, отрывают крылышки бабочкам или давят едва рожденных цыплят — не от жестокости, нет. Исключительно желая посмотреть на результат.

Потом человек растет и начинает жалеть бабочек. Он глушит в себе любопытство.

Но если его отпустить… Если дать ему свободу…

Что будет, если сказать то, чего никто от тебя не ждет? А если сказать это прилюдно?

Что будет, если поступить экстравагантно? Или пойти туда, куда ходить запрещают? Или попробовать то, на что накладывают табу?

Что будет, если испугать ребенка? А если испугать взрослого человека?

Испугать его так, чтобы он никогда не забыл?

Или уже не умел помнить.

Что будет, если произнести непростительное проклятие? Или коснуться Черной магии глубже?

Что будет, если отнять жизнь? А если тебе ничего за это не будет?

Как отнять эту жизнь интереснее?..

Почти каждого из по–настоящему преданных Пожирателей Смерти привело к Волдеморту именного это особое любопытство.

Страшное и красивое. Всякий исследователь вызывает восхищение.

Пока его исследования не направлены на тебя.

Если любопытство ничем не сдерживать — оно становится страшным. А чтобы дать ему свободу, нужно всего лишь забыть: забыть о чужих чувствах, о чужой боли; о мнениях других людей, о справедливости, о совести; нужно забыть жалость и сочувствие, забыть стыд, забыть мораль. Здравый смысл тоже лучше забыть — иначе будет не так интересно. Человек, помнящий о здравом смысле, никогда не шагнет в пропасть, не пожертвует жизнью ради удовлетворения минутного любопытства.

А вот человек, сумевший забыть, и живущий, чтобы тешить свое любопытство, — самое страшное и самое опасное существо.

* * *

Из сизого тумана стали проступать образы.

…Вот Гермиона перегибается через стол, хватает за плечи Фила Мура и жадным, бесстыдным поцелуем раздвигает его тонкие губы. Парень отскакивает от нее, а Гермиона подтягивается на руках и залезает на столешницу. Начинает расстегивать мантию.

Мур говорит что-то невразумительное и пятится к двери, выбегает в коридор и оставляет свою полуобнаженную преподавательницу смеяться на разоренном рабочем месте.

И вот Фил Мур бросает ее занятия так же, как в прошлом году Зэкери Аккидэнт. Он начинает избегать ее в коридорах и отводит взгляд от ее сверкающих глаз в Трапезном зале…

…Сквозь

сизый туман Гермиона вонзает отточенный серебряный кинжал в спину Габриэль Делакур и смеется потом в лицо своего разгневанного отца.

Проклятая стерва умирает долго и некрасиво: хрипит, кашляет, стонет…

…Гермиона идет по пустой и темной маггловской подворотне, откуда-то выскакивает огромный верзила и требует у нее сумочку. Женщина пускает в него проклятье и созидательно наблюдает за тем, как маггл в ужасе пытается стряхнуть с себя тысячи облепивших его тело муравьев, как по–девичьи тонко кричит, падает, как начинает биться в конвульсиях…

Как тают насекомые на дочиста обглоданном скелете…

…Люди с пустыми белыми глазами в сизом тумане почему-то не пугают Гермиону. Их кожа тёмно–серая, с синевато–белёсым отливом, а руки холодные и влажные. Но всё же они отнюдь не страшны.

Гермиона знает, что ее руки тоже холодеют там…

* * *

Леди Малфой наблюдала за гостями затуманенным взглядом пьяных глаз. Сегодня ее супруг отмечал свой пятьдесят третий день рождения. Сейчас в поместье остались только его лучшие друзья — большой прием закончился в восемь, а теперь за полночь.

Вот уже полчаса Гермиона исподтишка наблюдает за Макнейром.

Люциус посмеялся над ней, устроив то представление с соблазнением. Он понимал, как она не него отреагирует. А, собственно, почему? Почему бы не воспользоваться тем, что так любезно предложил собственный супруг?

…Гермиона вышла из гостиной вслед за Макнейром и дождалась его в маленьком коридоре, куда выходила уборная. Нужно сказать, что приятель ее мужа был удивлен, увидев ее здесь.

— Уделишь мне немного времени? — спросила женщина, приглашающе распахивая дверь небольшой комнаты. Волден вошел.

Это было прямоугольное помещение с ярко пылающим камином, парой книжных шкафов, двумя кушетками и огромной шкурой сфинкса на полу.

— Садись, — позвала Гермиона Макнейра, устраиваясь.

— Предупреждаю сразу, что наш почтенный именинник на этот раз ни о чем не просил меня, так что ты в полной безопасности, — объявил Волден, хмыкая.

— Жаль, — невозмутимо заметила Гермиона и по–хозяйски перекинула через севшего колдуна свои обтянутые чулками ноги. — А я горько раскаялась в своей вероломной добродетели и жажду исправить совершенную глупость, — сверкнула глазами она. — Воспользоваться предложенными благами.

— В день рождения законного супруга? — поднял брови Макнейр. — В его доме? Какое коварство!

— Что, без просьбы Люциуса тебе слаб'o? — подзадорила Волдена Гермиона.

— Ну почему же? — он подался к ней. — С превеликим удовольствием.

Положил руки на талию и притянул к себе. Гермиона оперлась о его плечи. У нее бешено колотилось сердце, а внутри поднималось что-то животное и дикое.

— Ты расскажешь об этом моему мужу? — спросила ведьма.

— Посмотрим.

Волден расстегнул ее мантию и скинул на пол. Гермиона засмеялась.